Рыцарь Храма Соломона

Глава 36. Повседневность.

— …Ален Второй де Роган был старшим сыном Алена Первого де Рогана и благородной дамы Вилланы. В наследство он вступил в одна тысяча сто двадцать седьмом году, а в одна тысяча сто шестидесятом, когда рыцари Храма прибыли в Бретань, он выделил землю в своих владениях, дабы были построены два госпиталя. Наше поместье совсем рядом было, через поле. Отец с матушкой не препятствовали, и я в детстве целыми днями пропадал в командорстве, братья тоже не гоняли меня, а в шестнадцать решил связать жизнь с Орденом насовсем…

— …Тогда разгневалась фея на свою старшую дочь и изгнала её. Мелюзина была отмечена заклятьем принимать форму змеи от талии и ниже каждую субботу. Стала она жить в лесу, где и встретила рыцаря Раймонда. Тот нечаянно убил на охоте своего дядю и скрывался в лесах. Рыцарь и Мелюзина понравились друг другу, и Раймонд сделал Мелюзине предложение. Та согласилась, но с условием, что муж никогда не будет входить в её спальню по субботам. Она помогла мужу приобрести многочисленные богатства. С помощью магии она воздвигала замки и города, распахивала земли. Первым замком, который она воздвигла, был замок Лузиньян. Брат Раймонда завидовал ему и стал наговаривать на Мелюзину, возбуждая ревность. И не выдержал Раймонд и решил подсмотреть, что делает его жена по субботам. И так увидел, что превращается она в чудовище. Но это не отвратило его, а Мелюзина простила его любопытство. Долго жили они счастливо, родилось у них восемь сыновей и две дочери. Но однажды во время ссоры он обозвал её змеёй, и обратилась она в дракона. С ужасным криком вылетела Мелюзина в окно и несколько раз облетела замок, пронзительно крича от горя. С тех пор стала она покровительницей славного рода Лузиньянов, и когда потомкам Раймонда и Мелюзины угрожает несчастье, она предупреждает их ужасным драконьим криком.

— У меня мачеха тоже была змеищей и орала как Мелюзина, жаль, никуда так и не улетела, — философски заметил один из слушателей.

Рыцари тихо засмеялись. Кто-то надсадно закашлялся. Остальные тактично переждали нехороший захлëбывающийся кашель, никак не комментируя его. А что тут скажешь? «Тебе бы горячего вина и к лекарю, брат»?

— Ну. Чья очередь рассказывать?

— Давайте я, — вызвался один из узников.

Эсташ перевернулся на спину и закинул руки за голову, стараясь не прислушиваться к тоскливо сжимающемуся от голода животу. Он не знал, как выглядит сам, но видел, как исхудали и посерели собратья по несчастью. Бесцельное сидение в каменном мешке выматывало сильнее любой работы. Через месяц Эсташ готов был лезть на стены, разбить о каменную кладку голову, кинуться на охрану, спровоцировав тех на убийство, лишь бы не ходить часами от стены до стены или лежать, пялясь в изученный до трещинки потолок. И тогда кто-то из рыцарей вдруг начал пересказывать историю своего рода. Подробно. С датами, именами и домашними прозвищами, семейными преданиями и страшным легендами, которыми в детстве пугали няньки. Узники зашевелились, поворачивая к рассказчику головы. Тот говорил долго, несколько часов, и вся камера внимательно слушала его. На следующий день заговорил другой рыцарь, а потом — следующий.

Пленники встряхнулись, вспомнили о дисциплине. Подъëм, молитва, скудная баланда на завтрак под чтение по памяти библейских текстов, молитва, мерная ходьба по кругу камеры, молитва, свободное время, сухая лепёшка с водой на ужин, молитва, пересказ по памяти какой-нибудь части Завета, молитва, отбой. И рассказы.

Пожалуй, в образованности были свои плюсы: вот уже пятый месяц рассказывались истории благородных родов вперемежку с семейными легендами, и не собирались заканчиваться. Эсташ до плена и не подозревал, какие страсти таил в себе Ветхий Завет и родовые летописи дворянских семей. Время упорядочилось, сдвинулось с мёртвой точки, мерно пошло вперёд. Распорядок дня и дисциплина позволяли держаться и не сойти с ума.

Пленники зависли между небом и землёй, а те, кто решал их судьбу, никак не могли определиться. Раз в месяц к ним приходил франкоговорящий мамлюк и спрашивал, не желает ли кто из них принять «истинную веру» и поступить на службу к султану. Получал отказ и уходил, чтобы вернуться ещё через месяц.

Храмовники выцарапывали на стене очередную чёрточку и продолжали существовать. И рассказывать друг другу всё, что знали, — от истории государств до легенд о тотемных зверях на родовых гербах.

Одну лишь тему старались обходить — собственную судьбу. Потому что дни шли за днями, а никаких вестей от христианских государств не было. Поначалу рыцари делали осторожные предположения о выкупе. Ведь не казнили же их, держат зачем-то. Потом перестали говорить на эту тему, чтобы не впадать в уныние. А знают ли о них вообще?

***

Бертран, отдуваясь, притащил в покои Гуго ещё кувшин вина — седьмой! — и закусок. Брат, ведающий запасами, в очередной раз увидев на пороге Бертрана, покосился, но ничего не сказал. Ещё бы он что-то сказал! Но сосуд выдал побольше.

Бетран замаялся бегать с кувшинами длинными замковыми коридорами от погребов до покоев господина досмотрщика Франции и Англии и мечтал прикатить сразу бочонок. Гуго же и Жерару не было никакого дела до маеты взмыленного оруженосца: второй день они кулуарно отмечали наконец-то пришедшее указание с Кипра о прощении провинившегося и назначении на должность прецептора Франции, поглощали хмельное в промышленных масштабах и беседовали.

Злой Бертран выразился бы точнее — пили и сплетничали. Темы для сплетен, ну то есть бесед, были жгуче любопытными, а самым досадным было то, что вино регулярно заканчивалось и развесившему уши оруженосцу на самом интересном месте приходилось, повинуясь взмаху руки рыцаря, срываться в очередной поход за очередным кувшином.