Рыцарь Храма Соломона

Глава 40. Приезд Магистра

(Ноябрь 1306 г)

Приезда Великого магистра Бертран ожидал в смятении. Он вообще последнее время маялся тяжёлыми мыслями и плохо спал. Как сообщать Магистру, что вопреки его воле королю вновь одолжили денег, да ещё и большую сумму, Бертран не знал. Гнев Магистра должен был быть чудовищным, и хотя лично Бертран не принимал этого решения, он оказывался виновным вдвойне — в донесениях на Кипр он так и не проронил об этом ни слова.

Ощущать себя обведëнным вокруг пальца дураком было противно и ужасно стыдно. Только вот ничего он Великому магистру так и не написал, трусливо уговаривая себя, что от одного умолчания не может случиться слишком большой беды. Правда ведь? Бертран простонал сквозь зубы и повернулся на другой бок. Не спалось. Уже которую ночь.

И про якшания с проходимцем Жосленом молчал все эти годы.

Поговорить сначала с Робером? Один из двух оруженосцев самого Магистра, как-никак. Хоть выяснить, в каком настроении отец. Странно, так ждал его приезда все эти годы, а вместо радости чувствует лишь тревогу. Тяжкое ощущение предательства змеёй холодило сердце.

Суета в Тампле по поводу приезда Магистра за сутки достигла своего апогея. Вот вроде бы и так всё в порядке. Двор метëтся, конюшни чистятся, столы скребутся, братья облачены как положено, ан нет — каждый, оглядывая вверенный ему участок, находил недостатки и кидался их исправлять, гоняя подчинённых и множа общую нервозность. Бертран, по должности лишённый необходимости что-либо приводить в порядок, с тоской наблюдал за общим оживлением, думал о том, что с удовольствием поменялся бы сейчас местами с конюхом или поваром. В своей шкуре было на редкость неуютно. Неуютнее, пожалуй, было только в шкуре казначея — тот ходил белый, как смерть. Гуго же сохранял спокойную сумрачность каменной глыбы. Козёл. Сволочь продуманная.

Кортеж Магистра Храма поражал великолепием. Белоснежные плащи статных рыцарей взлетали за плечами, сверкали на солнце начищенные доспехи, трепетали белые с красными крестами вымпелы на копьях, медленно и тяжело хлопал чёрно-белый Босеан. Боевые кони — как на подбор холёные, крупные, одной масти — надменно выгибали шеи и зло косили глазами на толпу парижан, вышибая искры из мостовой. Позади свиты Магистра двигалось несколько обозов, запряжённых добротными тягловыми конями. Процессия заняла всю улицу.

Бертран, щурясь, с жадностью вглядывался в лица, пытаясь даже на таком расстоянии найти знакомые, и на сердце теплело. Вот Магистр оглядывает окрестности Тампля, вон едет драпьер, рядом с ним его оруженосец Жан, вон там, кажется, писарь и ещё пара знакомых лиц, а за плечом у Магистра — Робер! Бертран, забыв о тяжести на сердце, расплылся в улыбке. Пять лет. Пять чёртовых лет! Наконец-то!

Встреча со старым другом произошла прозаичнее некуда, они с Робером просто налетели друг на друга, одновременно свернув за угол с разных концов коридора. Одновременно открыли рты извиниться, одновременно захлопнули их, распахивая глаза, одновременно засмеялись и полезли обниматься. Потом Робер отодвинул его, внимательно рассматривая, покрутил головой.

— Какой ты стал…

— Какой?

— Ну, знаешь… — Робер помахал рукой, подбирая слова. — Под стать брату Гуго — сама безупречность. Сильно изменился, правда.

Бертран кивнул, не менее внимательно разглядывая рыцаря в ответ. Робер тоже стал другим. Ушло юношеское изящество фигуры, мягкие черты лица истончились, стали жёстче и чётче, бездонные прежде глаза словно чуть притушило. Перед Бертраном стоял взрослый мужчина, грозный храмовник — мощный, широкий, с тяжёлым твёрдым взглядом и жёсткой линией губ.

Бертран оглянулся по сторонам и потянул Робера за собой.

— Пойдём ко мне, что мы по углам… Люсиан, брысь отсюда! Иди погуляй где-нибудь.

Через пару часов Бертран понял Гуго с Жераром, которые, встретившись, чесали языками трое суток подряд, — они с Робером говорили наперебой и никак не могли наговориться. Письмам не доверишь смятение, сомнения и душевные порывы. А уж если знаешь, что письма прочитываются, так и вовсе взвешиваешь каждое слово, как на весах.

— …Я не мог поблагодарить тебя тогда. Как ты устроил мой перевод? Если честно, я думал, ты не догадаешься, так, от отчаяния написал. Просто пожаловаться, что ли, что попал в ужасное положение.

Робер, болезненно кривясь, рассказывал о шпионе кипрского короля, о приказе Даммартина его убить. И какими оковами сковал его выполненный приказ.

— …А потом, когда я попытался возражать на очередное скользкое указание, прецептор просто пожал плечами и сообщил, что если я попробую ослушаться, то мой второй сервиент — которого тогда со мной и не было! — даст показания как свидетель того, как я убил брата. Убил храмовника, понимаешь?! И меня просто сгноят в темнице. Хоть беги из Ордена. Когда пришёл приказ о переводе меня в Фамагусту, в ближний круг Великого магистра, я думал, Даммартина хватит удар. Как ты смог выдернуть меня из этого дерьма?

Бертран хмыкнул — раньше Робер не позволял себе выражаться так грубо.

— Ох, Робер, знал бы ты. Я-то не меньший осëл! Дурят нас с тобой, как простаков на ярмарке. — И Бертран рассказал об обещании, которое так щедро дал и которое стребовали в самый неподходящий момент.

— Вечно ты за кого-нибудь вступаешься и получаешь по шее. — Робер виновато глянул, но Бертран лишь отмахнулся — сам в должники полез, никто на верёвке не тянул. Самому и отвечать, раз дурак и не учится. Беседа, споткнувшись, продолжилась.