Рыцарь Храма Соломона

Глава 42. Падение

Скандал с лишением казначея одежд гремел и перекатывался по коридорам Тампля. Нервно оглядываясь, рыцари шептали друг другу на ухо о том, как разгневанный Магистр, не распечатывая, швырнул в огонь послание короля с просьбой не карать брата Жана так сурово. Каким-то непонятным образом гнев магистра миновал и досмотрщика, и магистра Франции.

Бертран, узнающий вести от Робера, никак не мог этого понять.

— Да как, как… Казначей всё на себя взял, уж не знаю почему. Скорее всего, рассчитывал, что Магистр не пойдёт поперёк просьбам короля. У казначея с Филиппом хорошие отношения.

— У Гуго с Филиппом тоже прям любовь, — проворчал Бертран. — Но он вообще как будто ни при чëм. Магистр должен же понимать, что казначей не мог всё решить сам. Как это возможно?

— Ну так Магистр не может сместить Гуго — сил не хватит, у Гуго половина родни в Ордене. Только родных племянников — трое. И могущественные друзья: король, папа Климент. Магистр, разумеется, понимает, кто́ давал негласное разрешение, но они оба с казначеем делают вид, что тот принимал решение единолично. И голова с плеч полетит у одного. За Магистром тоже сила немалая, конечно, но большинство не будет открыто враждовать с де Пейро. Всех Магистру не осилить.

В желудке что-то сжалось: ещё и он предал…

Бертран со страхом ждал вызова, но Магистр отчего-то игнорировал несчастного оруженосца. Они виделись в часовне и трапезной дважды или трижды в день, но Магистр лишь скользил взглядом по головам, приветствуя всех разом. Ни разу он не посмотрел прямо на Бертрана. Бертран измучился за эту неделю до состояния «да пусть уже казнят, зато больше не ждать». И, так и не дождавшись, пошёл виниться сам.

Робер, увидев приятеля в приёмной, сделал сложное лицо и предостерегающе качнул головой, но Бертран больше не мог выносить неизвестности. Поэтому обогнул пытающегося помешать ему Робера, постучал и вошёл к отцу, притворив за собой двери.

— Великий магистр…

Магистр холодно глянул на мявшегося у двери Бертрана.

— Досмотрщик что-то просил передать?

— Что? А, нет. Нет. Я сам… Мессер, я…

Магистр продолжал молча смотреть на Бертрана. Бертран судорожно вздохнул и ухнул как в пропасть:

— Простите, мессер, молю. Я не мог… Клянусь — не мог сообщить вам…

— Я не понимаю, о чëм вы говорите, брат. Если досмотрщик ничего мне не передавал, то не отвлекайте меня от дел.

От холодного голоса в груди что-то смерзалось. Дурак! Какой же дурак! Слово он дал! Должен он был! Идиот! Да к чертям бы все долги и обязательства, если навредил отцу!

— Я виноват, я так виноват, я знаю! Я думал… Я не мог! Клянусь, не мог написать о деньгах! Простите меня.

Магистр вдруг ударил по столу кулаком, мгновенно переходя от ледяного спокойствия к кипучей ярости.

— Простить? Просто взять и простить?! Дело всей моей жизни рассыпалось, как песочный замок! Я дал тебе всё! Всё, что мог, и даже больше. Я пошёл на подлог документов, я поступился своей честью, заткнул совесть, с которой никогда не шёл на сделки. Ты не подвергал себя риску на Востоке, не трудился от зари до зари на грязных тяжёлых работах, как положено простолюдину! Я так надеялся вырастить из тебя достойного рыцаря, надёжную опору себе. И чем ты отплатил мне?

Бертран с каждым словом опускал голову всё ниже и ниже. Поначалу ещё вскидывался, пытаясь оправдаться, но в конце концов замер, не шевелясь.

Робер, услышав первые раскаты начальственного гнева, которые не в силах были утаить даже массивные и плотно закрытые двери, не чинясь, вытолкал из приёмной всех посетителей и личных слуг Магистра. Сопротивляющегося писаря просто вытащил за шкирку. Нечего уши греть, и так завтра уже сплетни пойдут гулять, как Великий магистр орал на оруженосца досмотрщика Англии и Франции. А уж какая пища для ума знающим о том, кто такой барон де Латр на самом деле! Он ведь говорил Бертрану не переть напролом! Он же говорил!

Гроза всё бушевала и бушевала над головой. Да, виноват, но что толку сейчас каяться? И Бертран, не поднимая глаз, упрямо прошептал в пол:

— Если бы казначей не отдал деньги, их надо было бы украсть.

— Что?!

— Я говорю, что казначей, конечно, совершил чудовищную ошибку. Но и расходовать средства на новый крестовый поход было бы верхом расточительства. Разве вы не видите, Магистр, как обескровлен Орден? При всём внешнем благополучии. Плохо собираются налоги, крупных пожертвований вообще нет, а ручеëк мелких становится всё слабее. Едва Орден оправился после Акры, как мы опять израсходовали силы в Армении. А уж после Руада… Сколько рыцарей там полегло? За просто так. У нас мало денег, а людей — правильных людей, хороших и опытных воинов — и того меньше! Какой поход? Все прочие давно отказались от этой мысли и лишь бросают красивые слова попусту, одни мы безрассудно пускаем и пускаем кровь Ордену. Правители и без того повсеместно недовольны нашими привилегиями. А если бы Орден не дал денег Филиппу после того, как вы помогли свергнуть законную власть на Кипре…

Скулу обожгло, и над головой загромыхало ещё громче:

— Щенок! Что ты понимаешь в политике Ордена?! Спелся с досмотрщиком? Его мысли? Как ты смеешь так разговаривать с Великим магистром! Ты забыл, кто ты есть на самом деле?! Ублюдок! Плод греха! Ничтожный простолюдин, с моей помощью взобравшийся на вершину мира! Вот она, твоя настоящая натура! И я ещё хотел сделать тебя рыцарем! Какой из тебя рыцарь? Ты только и способен трястись над мошной! Тебе не понять истинных стремлений благородного человека. Вон из Парижа! В самый глухой угол! Как можно дальше, к чёрту на кулички! Откуда-то мне недавно донесение было… Вот, Сен-Леже, самая глушь, север Фламандии. Вот туда ты и поедешь холстину ткать — самая твоя работа. Немедленно отправляйся в командорство Сен-Леже и оставайся там на веки вечные! Вон, л-л-лавочник!