Рыцарь Храма Соломона

Глава 43. Долиною смертной тени.

Эсташа никогда не мучила совесть. Никогда не съедала обида. И кошмары тоже не снились. Никогда. Наверное, душевные муки были придуманы создателем для людей благородных, тонкокожих и возвышенных. Навроде Робера. Эсташ бы подумал, что ранимая душа передаётся вместе с дворянским титулом, если бы своими глазами не видáл удивительных мерзавцев и негодяев благородных кровей, которые если чем и мучились — так разве что несварением желудка. И, наоборот, знавал деревенскую дурочку, которая могла заплакать от восторга, глядя на то, как солнце сверкает в каплях росы.

Сам же Эсташ был тварью Божьей живучей и умеющей привыкнуть ко всему. Совсем ко всему.

В детстве Эсташ привыкал быстро убираться с дороги, если их деревеньку на всём скаку проезжали всадники, — зазевавшийся и затоптанный конями был бы виноват сам. Потом привык ломать шапку и гнуть спину перед графскими слугами. Привык к постоянному чувства голода. Потом, в недолгую и лихую свою бытность разбойником, привык спать на голой земле у костра, привык к крикливым и шумным кабакам, куда банда заглядывала, если случалась охотничья удача. Привык выкидывать из головы убитых им людей и не пытаться утопить в скверном дешёвом пиве память об их лицах. Позже, после разбойничьей вольницы, Эсташу тяжко было снова привыкать подчиняться в Ордене старшим братьям и думать прежде, чем высказывать своё мнение, но привык. Тоже привык. Вставать ни свет ни заря, вспоминать затëртые за ненадобностью слова молитв. Не наедаться впрок, потому что еда будет и завтра, и послезавтра.

А совесть его не грызла, и спал он всегда спокойно, потому что у него был секрет. И когда изнутри что-то тянуло и больно кусалось, он представлял огромный старый сундук. У матери был такой: тёмный от времени, добротно сделанный, когда-то в нём хранилось её приданое. И Эсташ представлял себе именно такой. В него, в этот воображаемый сундук, летело всё плохое, что не хотелось вспоминать. Обиды и несправедливости, на которые не было ответа у приходского священника, окормлявшего их деревеньку. Вернее, ответы были, только Эсташа они не устраивали. Страшные сказки, которые рассказывали соседские дети. Лютая ярость на сытых и богатых пролетающих мимо всадников, одной серебряной шпоры которых хватило бы, чтобы безбедно перезимовать всей деревне. Туда же, в сундук. Дикий ужас и жалкие попытки вымолить себе жизнь у графских слуг, там, у проклятого озера. Эсташ не любил вспоминать, как елозил на коленях в прибрежной грязи перед торжествующе гогочущими уродами, рядом валялись две тощенькие рыбки, что он успел выловить себе на беду. И Эсташ совсем уже не хочет их есть — далась ему эта похлëбка! — рыдает в голос, выпрашивая, вымаливая. Ну что им стоит отпустить? А он больше никогда! А потом эти же мужики, валяющиеся на земле, и надо догнать, непременно догнать третьего. И бить, бить, пока скользкий от крови камень не выскочит из рук в затоптанную траву, а слуга графа так и останется лежать на земле с красно-серой мешаниной вместо лица. В сундук. И мешанину вместо лица, и неподвижные тела двух других. Туда же, под тяжёлую крышку, был упрятан взгляд отца и как гнал, выталкивал он его из дома, спасая младших детей. Отец правильно всё сделал, Эсташа всё равно нашли бы дома и повесили, но почему-то это воспоминание было самым больным. И хранилось в сундуке глубже всех прочих. Хорошая крышка была у сундука — плотная и тяжёлая, Эсташ почти вживую слышал грохот, с которым она захлопывалась, надёжно оберегая его от дурного настроения.

Но у чёртова сундука вдруг обнаружился неприятный сюрприз: для того чтобы он не открывался, оказалось, нельзя было останавливаться. Надо было всё время идти вперёд. Лица, города, страны… Занимать день от зари до зари суетой, усталостью, молитвами. А теперь бежать было некуда. И крышка сундука стала поскрипывать, отходить, выпуская наружу то одно воспоминание, то другое. Они вставали перед закрытыми веками долгими длинными ночами с одним вопросом: «Ты помнишь?» Не потускнели, не стёрлись, надёжно убережëнные сундуком.

Иногда Эсташ лениво прикидывал, не сошёл ли он уже с ума. Очень уж явно и чётко представлялось ему всё, что он так старательно забывал. Один раз он не удержался и спросил собрата по несчастью, не кажется ли тому, что с ним, Эсташем, что-то не так. Рыцарь слегка усмехнулся.

— Не переживай, брат, в Царствии Небесном Господь исцелит нас от всех недугов.

— Это если я туда попаду, — проворчал Эсташ.

— Так и не теряй времени — отмаливай. Каждый свой грех отмаливай, не ошибёшься. А касательно рассудка мне кажется, что мы все здесь немного сошли с ума за эти годы. Знаешь, я даже не могу вспомнить, как пахнет трава и каково это — ехать на коне куда-то за горизонт. Мне иногда, знаешь, вообще кажется, что ничего нет, кроме этих стен.

Эсташ кивнул и успокоился — не сошёл.

Когда в очередной из тоскливых серых дней в коридоре тюрьмы раздались голоса, никто особо не забеспокоился. Мало ли? И даже когда к решётке подошëл богато одетый мужчина в сопровождении охраны, никто не шевельнулся. Эсташ приподнялся на локте — странно одет посетитель, не по-местному. Снова будет предлагать сменить веру? Так вроде другой мужик ходил.

— Братья, я придворный сановник короля Хайме Второго. Есть ли среди вас выходцы из Арагона?

Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба. Рыцари зашевелились, медленно поднимаясь, не веря, боясь, что почудилось.

— Я, — хрипло выдохнул наконец один из храмовников. — Я — уроженец королевства Арагон.

— И я.

— Я рождён в Неаполе.