Рыцарь Храма Соломона

Глава 44. Воздаяние за добро

Багровое марево качалось, плотно стискивая, давя. Больно. Вздохнуть бы.

— Очнулся? Пей. Просто сожми губами.

В губы ткнулось что-то влажное и мягкое. Губка какая-то. Эсташ сдавил её губами, втянул капли влаги, глотнул. Ох. Больно. Даже глотать.

— Тише-тише, не шевелись. Сейчас полегчает.

Эсташ подождал и жалобно замычал — не легчало. Что с ним?

— Сейчас подействует. Лучше?

Ну… Чуть-чуть как будто лучше. Эсташ с трудом разлепил ресницы на голос. Из темноты соткался силуэт. Эсташ моргнул, силясь прогнать пелену. Болело всё: грудь разрывало тупой тяжёлой болью, резало живот, пульсировало в руках и ногах, жгло плечо. Невыносимо. Где он? Что с ним? Вспомнил, и запоздалый ужас укусил в сердце. Резко, потрясëнно выдохнул, за что опять был наказал болью.

— Не шевелись! Тихо, тихо. Столько денег отсыпал, чтобы не прицеливались, и всё равно чуть не угробили. Не бойся, здесь не опасно. Лежи спокойно. Тебе нельзя двигаться, дыши тоже медленно и не пытайся вдохнуть полной грудью. У тебя две раны самые нехорошие, остальное — мелочи. Сейчас совсем перестанет болеть — я тебя вытяжкой маковой пою, — но больше нельзя, к ней привыкают, потом не могут без неë. Двигаться нельзя, пока мясо хоть чуть-чуть не стянется. Голодный?

— Нет. — Голос был слабее самого лёгкого шороха.

— Тогда отдыхай. Но позже всё равно надо будет мясного бульона попить, даже через силу, ты и так четверо суток спал, не ел. Хорошо, что не кормили перед казнью, загнивать в животе нечему. И здоровенный ты, брат, на орденских харчах вымахал, до сих пор сам себя ешь. По нужде захочешь — говори, но если никого нет — громко не зови, лучше под себя сходи, чем крикнешь, а раны опять откроются.

— Ты кто? — На вопрос ушли все силы.

Силуэт наклонился и поднёс к своему лицу свечу. Эсташ бездумно смотрел на незнакомое лицо. А. Тот тип, который приходил в тюрьму поглядеть на пленников. Потом взгляд зацепился за одну знакомую черту, другую. Как мог Эсташ его не узнать?! Да он и не изменился совсем, разве что чудна́я иноземная одежда странно меняла, прятала знакомые черты, да густую бороду сменила тонкая полоска, обрамляющая разом помолодевшее лицо.

— Серж…

— Я. Тихо.

— А…

— Потом. Спи. Лекарь только завтра придëт. Снадобье больше не дам, будет больно. Выспись впрок.

— Куда больнее?

— Ну вот и узнаешь. Ничего, ты сильный, справишься. Спи.

Через два дня Эсташ оценил заботу. Ему казалось, что он попал в чистилище уже при жизни. Если бы было можно, он бы орал, но даже орать было нельзя, чтобы не разошлись раны. Просто каждое мгновение было пропитано болью. Эсташ безнадёжно скулил на одной ноте и малодушно думал, что проще было умереть сразу. Приходящий лекарь цокал, нюхал раны, обрабатывал их какой-то дрянью, перевязывал, подставлял ладонь под монеты и уходил, скептически качая головой. Как бы не оказалось, что Сержио невольно лишь продлил старому приятелю мучения. Один раз лекарь велел накормить чесночным супом — «через не хочу, Эсташ! Жри давай!» — и на следующий день почти воткнулся в рану на животе своим крючковатым носом и долго что-то там вынюхивал.

— Чё он своим клювом в меня лезет? Противно!

— Противно ему! — огрызнулся повеселевший Сержио. — Он проверял, не задело ли кишки.

— И? — Стало сразу не до ворчания.

— Благодари Бога, цела твоя утроба. И остальные раны тоже пахнут хорошо.

— Это хорошо, что хорошо, но всё равно больно. Сержио…

— Нет, я сказал!

Эсташ чуть не заплакал от обиды: в те минуты, когда бывший храмовник заходил кормить и переодевать, Эсташ каждый раз жалко канючил дать ему ещё хоть разок отвара от боли, но Сержио оставался неприступным.

— Нет, Эсташ, нельзя. Я видел, в кого превращаются те, кто не смог остановиться. Терпи, уже легче ведь?

— Сил нет терпеть. Ну хоть глоточек!

— Терпи, хорошо заживает, не гниёт, слава Богу. Ещё дней десять, и можно будет начать расхаживаться. Я раба купил. Армянин, местных языков при своём прежнем хозяине не выучил — был на тяжёлых работах. А теперь старый стал, как прежде уже не может. Его никто брать не хотел, а мне — то, что надо: тебя обиходить он сможет. Дьявол! С годовое жалованье денег отвалил, чтоб промазали, так всё равно чуть не убили, сволочи. Хорошо, что ты один светловолосый, а то ещё перепутали бы.

— Как заплатил? — вычленил главное Эсташ.

— Обыкновенно — взятку дал. Я принял ислам, как ты сам понимаешь. Служу. Не мамлюкам, там. — Серж махнул рукой. — Сельджукам, это другой султанат. Месяц назад случайно услышал, что Арагон разыскал пленных тамплиеров и выкупил своих. Жослен отговаривал, а я решил доехать. Нашёл караван, еле договорился с купцами, чтобы взяли. Не верил, правда, что ты можешь быть жив, но всё же… Я зря в тебе сомневался — твой святой покровитель трудится не покладая рук.

— Откуда ты узнал, что я могу быть тут?

— Жослен поддерживает связь с… неважно, с одним храмовником. О том, что ты с братом Робером был на Руаде, я от него узнал. Я имею право купить раба, но вас не продавали, увы, а столько денег, сколько отвалил за голову каждого арагонца посланник короля Хайме, я и за десять лет не заработаю. Ну вот. И я приехал — я очень торопился, но едва успел! — решил подкупить охрану. Жослен, конечно, бо́льшую часть денег дал, у меня столько нет. Ещё подумал: если не тебя, то хоть кого-то. Сказал, что ты — кровник моего господина.