Рыцарь Храма Соломона

Глава 46. Беда

Сен-Леже, куда Бертрана занесло волею Магистра, был местом скромным и до того провинциальным, что привыкший к помпезности Парижа Бертран едва удерживал лицо, видя неспешно блуждающих по двору командорства кур или кошку с выводком котят, устроившуюся погреть бока на ступенях часовни.

Ничего необычного на самом деле в быту Сен Леже не было — таких уютных и небольших сельских наделов у Ордена было сотни и тысячи по всей Европе: добротный каменный дом с кельями и залом собраний, строгая часовенка без излишеств, невысокая каменная же ограда, больше обозначавшая границы, нежели приспособленная к обороне. Сельские угодья, когда-то пожертвованные Ордену небогатым рыцарем при вступлении. Собственно, милый Бертранову сердцу Сент-Коломб-де-ла-Коммандери ничем не отличался от Сен-Леже. Разве что в одном: оттуда в Тампль отправлялось главным образом вино, свиные окорока да выделанная овчина, а во фламандском командорстве почётное место занимало длинное основательное здание с ткацкими станками. Ну и тем, что название одного Дома откликалось в душе сладостным теплом и покоем, а от названия второго веяло безысходностью личной катастрофы.

Бертран чуть поморщился своим невесëлым думам, едва удержался, чтобы не пнуть под зад наглого петуха с роскошным чёрным хвостом, неторопливо пересекавшего ему дорогу, пожелал птице стать наваристым бульоном, выдохнул, отёр пот со лба, перекрестился на часовню и продолжил путь. Уволок деревянное ведро с помоями к яме, опорожнил и развернулся в обратный путь. Это последнее. Потом разгрузить телегу с овсом, потом убрать навоз в конюшне. Поужинать, отстоять молитву и упасть на тюфяк, надеясь забыться хотя бы до утра тяжёлым сном.

Новый командор оказался человеком без фантазии: сказано на самые грязные и тяжëлые работы — значит, на самые грязные и тяжёлые. Сказано пресекать беседы братии с новым насельником — значит, нечего вообще с ним разговаривать. Тут, пожалуй, Бертран был даже благодарен: камень на душе был такой тяжести и величины, что не то что разговаривать — видеть и слышать никого не хотелось. И тяжёлая работа вместо наказания оказалась благом, нужно было двигаться, двигаться, выматывать себя до полумëртвого состояния. И не думать. Но крепко засыпать и не думать не получалось, как Бертран себя ни выматывал. Сон приходил неохотно, и Бертран иногда до рассвета лежал, глядя в тёмный потолок, едва освещаемый неверными бликами свечи. Чтобы утром снова идти по кругу бесконечной работы, чувствуя себя невыспавшимся, измученным и несчастным. Стараясь не гонять прошедшие события перед глазами снова и снова, стараясь не думать. О том, что происходит в Париже. О хитросплетениях дворцовых интриг и какой-то подозрительной суете папы Климента. О том, отомстил ли уже Магистр досмотрщику, вновь разворошив скандал с де Вилье. Чернецу, выгребающему навоз из-под орденских коней в забытом Богом командорстве только и думать о королях и папах римских… Бертран посмеялся бы кульбитам своей судьбы, только почему-то было не смешно. У него вообще словно задули внутри свечу. Не осталось в душе ни гнева, ни злобы, ни обиды. Пустота. Абсолютная и совершенная. Серая, как зимние сумерки.

Бертранова кобыла, пасшаяся неподалёку от тропки, заприметила уныло плетущегося хозяина, подошла ближе и игриво прихватила его за плечо, выпрашивая ласку и внимание.

— Не балуй. Нет у меня ничего, вечером угощу. — Бертран остановился передохнуть и рассеянно почесал звёздочку на лбу. — Всё, гуляй, некогда мне. Нравится тебе тут, да? Воля. И командорство не в самом городе. Не то что в Париже, стой посреди камня в конюшне и порезвиться не дадут, да?

Кобыла согласно фыркнула. Бертран вздохнул:

— Ну хоть кому-то хорошо от моей дурости.

— Что, уже со скотиной разговаривать начал?

Бертран покосился — два молодых храмовника облюбовали тень под деревом. Чëрт, не заметил, под ноги глядел. Нахрапистые и любопытные младшие сынки каких-нибудь мелких дворянчиков, года два в обители — со скуки бесятся, не удержались, полезли с разговорами. Или на зуб пробовать будут.

— Вам не велено со мной разговаривать, — огрызнулся и продолжил путь.

— Да так то оно так, но нам знать хочется, какой ты проступок совершил, что с тебя мало того, что плащ сдëрнули, так ещё и определили на то, чем сервы обычно занимаются. Тут сильно отличиться надо было.

О, да. Вы даже не представляете как… И не узнаете никогда.

Бертран, не отвечая, продолжил путь.

— По бабам бегал? В самоволку удрал? Коня загнал или сломал чего дорогого? Напился и буянил? — Парни поднялись и зашагали следом, на ходу строя предположения.

Вот привязались!

Бертран стиснул челюсти — заехать кулаком в чужие зубы хотелось всë сильнее. Под пеплом неумолимо разгорались искры ярости.

— А то, может, и правда тебе только со скотом разговаривать да рядом с дерьмом самое место. — Парни не унималась. Один обогнал Бертрана и заступил дорогу.

— Отчего ж не поговорить с тварью Божьей, если других сто́ящих собеседников рядом нет? И я не ослышался, брат? Это ты насельников нашей обители сейчас дерьмом назвал? — Паскудное злоязычие, отточенное за годы тихой войны с де Пейро, возникло как по мановению руки.

Парни синхронно стиснули кулаки и рыкнули. Ну-ну. Порычите, Бертрану-то ниже падать уже некуда. Эх, в его положении помолчать бы! Чай, не в Тампле и без пяти минут рыцарь…

— Слышь, ты, урод! Извиняйся!