Рыцарь Храма Соломона

Глава 48. В застенках

Судя по дикому голоду и жажде, он находился в камере уже давно. Робер успел и пометаться в бешенстве из угла в угол, и посидеть в унынии на соломе, и даже забыться чутким тревожным сном. Про него словно забыли. Не приносили еду или хотя бы воду, никуда не вели, ничего не спрашивали. Лишь через пару часов после ареста швырнули одежду и плащ. Молча, ни на один вопрос не ответили. А может, и правда забыли? Сколько он тут? Дня два прошло, не меньше. Время от времени раздавался далёкий лязг, возможно, отпирали другие камеры. По очереди выводят, что ли? Добротные подземелья Тампля надёжно гасили все звуки.

В четверг он так и не дождался возвращения служки, напрасно дважды подходил к воротам и спрашивал караульных — Люсиан не вернулся. Что-то случилось. И Робер полночи ворочался с боку на бок, гадая, какая напасть стряслась с сервиентом. Мысли были одна хуже другой. К утру он провалился в тяжёлый сон, чтобы проснуться оттого, что его буквально выдернули из постели и, вывернув руки, поволокли вниз, в подземелье.

Робер ещё раз оглядел давящий каменный потолок и повёл плечами, стараясь держать себя в руках. Уж кто-кто, а он-то не задавался вопросами, что происходит. И так ясно. Ах, кабы знать, смог ли Люсиан ускользнуть? Или его поймали за воротами? Не узнать.

Робер прислушался. Приближались шаги, лязгнул засов. Робер встал. Вошли королевские солдаты, шедший первым остановился за пару шагов:

— Следуйте с нами. Без глупостей.

Робер пожал плечами, шагнул ближе. С двух сторон тут же взяли под локти.

Идти далеко не пришлось — королевский дознаватель расположился в самой большой камере. И уже… обустроился. Робер сглотнул. Было очень сложно не коситься на стоящие в глубине пыточные орудия и бродящих без дела палачей, поэтому Робер поскорее перевёл глаза на того, с кем предстояло разговаривать. Опрятный и благообразный, похожий на серую крысу мужчина с постной рожей осмотрел Робера с ног до головы; Робер, в свою очередь, смерил его взглядом с макушки до пят. Тощенький, мелкий. Рядом с рыцарем, заматеревшим и раздавшимся от воинской жизни вширь, дознаватель смотрелся и вовсе заморышем. Ах, ну да: он сам-то не утруждается, руки не пачкает, на Страшном Суде будет, поди, говорить, что достоин рая, гнида.

— Назовитесь.

— Брат Робер.

Мужчина снисходительно посмотрел на Робера.

— Полное светское имя до пострига для протокола и должность в Ордене.

— Робер де Сент-Илер, барон. — Забытый титул неудобно ложился на язык, был чужим. — Второй оруженосец Магистра.

Робер закашлялся.

— Воды?

Робер молча кивнул. Хоть напиться. Жадно выпил всё предложенное, откашлялся.

— На каком основании меня задержали и допрашивают королевские чиновники? Храм не подчиняется королю Франции, только Папе! Должны быть хотя бы представители церкви!

— Брат Робер, вы не нервничайте, скоро к допросам присоединятся доминиканцы. Просто зачем нам терять время? Вполне возможно, мы выясним всё раньше. Всë зависит от вас и вашего желания сотрудничать. Начнём, с вашего позволения. Расскажите, брат Робер, как вас принимали в Орден. Кто из рыцарей выступал свидетелями, когда и где это было? Сколько лет вам тогда исполнилось?

— В Сент-Коломб-де-ла-Коммандери после Пасхи в одна тысяча двести девяносто пятом году. Принимал рыцарь Ноэль де Фуа, командор, при свидетельстве рыцарей Климента де Лабома и Пьера де Амбрэ. Мне было тогда восемнадцать. Никакого секрета в том нет, в командорстве должны быть записи.

— Как проходили церемония?

— Да так же, примерно, как в другие ордены. Сначала беседовали отдельно, спрашивали, не состою ли я в браке, не помолвлен ли, не болен, не являюсь ли должником, не преследуюсь ли законом и не состоял ли в другом ордене. Потом совещались между собой, вызвали, сообщили, что капитул принял решение насчёт меня. Ну и приняли. Я обеты принёс. Да в чëм дело?

— Скажите, не ночью ли происходила церемония?

— Почему ночью? — изумился Робер. — Нет, разумеется. Утром.

Дознаватель качнул головой.

— Подробнее опишите церемонию. По минутам.

Через три часа Робер устало смотрел на мужчину, чувствуя, что совершенно отупел от бесконечно повторяющихся вопросов и своих ответов об одном и том же: как принимали, как исповедовали, что делали повседневно…

— Я не понимаю, чего вы хотите от меня. Не понимаю! Я говорю правду, но вы требуете от меня какой-то другой правды. Вы по десять раз спрашиваете одно и то же разными словами. Но другой правды нет, то, что вы хотите услышать, будет ложью!

— Вы лукавите, брат Робер. Ни к чему запираться, уже многие храмовники сознались и покаялись. Облегчите свою участь. Ещё раз подумайте и расскажите, как проходило посвящение в братья.

— Посвящение проходит после всенощной! То есть ранним утром, ну почему ночью-то! Я говорил вам это уже сто раз и ничего другого не скажу!

— Вы напрасно запираетесь, Орден погряз во грехе, и мы докажем это рано или поздно. — В каком грехе?! Братья — просто люди, могли и гневаться, и лениться, и трусить. И мы сурово судили на капитуле отступивших от устава. Порой излишне строго. Но разве ж это те грехи, за которые судит инквизиция? А уж королю Франции до этого вообще не должно быть никакого дела!