Рыцарь Храма Соломона

Глава 49. Мгновения

Люсиан, вжавшись в угол, смотрел на поднявшуюся суету. Суета, правда, была тихой, организованной и деловитой: де Вилье позволил себе только мгновение слабости, когда сначала сгрëб Люсиана за грудки, тряхнул и велел повторить сказанное. Смачно припечатал бранным словом, откинул чёрного вестника в сторону, постоял несколько мгновений, закрыв лицо рукой, и рявкнул оруженосцу:

— Общий сбор!

Через час кавалькада была готова. В последнюю секунду де Вилье натянул поводья и нашёл глазами Люсиана.

— Ты с нами сейчас или к Жослену? Если назад, то это, скорее всего, опасно. Конных начнут проверять на дорогах уже утром.

— Брат Жослен сказал остаться с вами, я не знаю, где его искать. Но мне надо в Тампль! Там брат Робер.

— Жослен, вероятно, уже далеко. А твоего брата Робера или след простыл, или к нему уже тоже не стоит рваться. Тебя схватят. Поехали, мне некогда тебя уговаривать.

Люсиан, поражённый внезапным прозрением, побелел. Ему наврали? Почему Жослен спрашивал, как он прошёл и не останавливали ли его солдаты? Он солгал? Да, конечно, солгал! Солдаты были рядом с кварталом храмовников. Окружали… А Жослен походя поклялся, что предупредит братьев, лишь бы Люсиан быстрее успел сюда. И никого предупреждать не стал… И брат Робер сейчас спит и не знает… Люсиан, получается, бросил своего рыцаря? Предал?!

Дальнейшее Люсиан помнил плохо, только как выдрался из рук кого-то, кто пытался удержать, и как был, бросив коня, метнулся назад — в Париж. Соображать начал уже за несколько миль от Шартра, когда во рту появился металлический привкус крови и от усталости начали подкашиваться ноги. Куда он рванул? Пешком? Куда ж он успеет? А когда над лесом, по которому он то шёл, то бежал, нежные блики восходящего солнца превратились в уверенные прямые лучи, Люсиан бессильно опустился на придорожный камень и застонал сквозь зубы. Всё. Опоздал. Да и на коне… Конь был добрый, но он не выдержал бы обратной гонки. Да даже если бы свежего дали. Как бы он ни спешил, время обогнало его. Люсиан, почти плача, заставил себя подняться и прибавил шаг.

Утром субботы, полумертвый от усталости, Люсиан понял, что надо что-нибудь съесть и дать хоть немного отдыха сбитым ногам. Он подремал пару самых тёмных ночных часов, забравшись на толстую ветку придорожного дуба, с едой всё было сложнее. Впереди лежал Абли. Церковь там небольшая, но справная. По утрам наверняка кормят нищих. Подойти?

На главной городской площади было странно многолюдно. Люсиан осторожно подошёл ближе, но никто не обернулся на него — всеобщее внимание привлекали солдаты в королевских цветах и мужчина, развернувший свиток.

— …Неслыханные преступления, которые жутко не только вообразить, но о которых страшно даже слушать… О столь мерзких и отвратительно позорных делах, которые выходят за пределы человеческих понятий… Не без горечи, тревоги и сердечного трепета, заручившись поддержкой Святейшего отца всех христиан, папы Римского, принял на себя тяжкий крест искоренить чудовищную заразу, опутавшую сетями греха и порока весь христианский мир и поразившую сердце Франции…

Люсиан слушал и чувствовал, как смерзается в животе комок льда, а руки и ноги становятся ватными. Он попятился из толпы, вышел и медленно побрёл прочь. Торопиться уже было некуда. В голове тонко и противно что-то звенело.

Как трудился его святой покровитель эти двое суток, мог поведать только он, потому что решительно никто — ни лихие люди на дорогах, ни брехливые собаки, ни патрули — не тронул спотыкающегося, едва не рыдающего парня ни на лесной дороге, ни во встречающихся по пути деревнях и городках, которые сутки назад он пролетел верхом, даже не заметив.

Почти у самых городских стен его всё же остановил патруль, спросили, кто таков и куда идёт.

— Люсиан я. У меня брат в Париже, — хлюпнул носом Люсиан. Последними проблесками разума он всё же сообразил, чего говорить нельзя ни в коем случае. — Заболел шибко. Мне надо к нему. Пустите!

Его отпустили, дав по шее за непочтительный ответ. После он думал, что не осознавал происходящего в полной мере, поэтому не боялся. Ведь стоило слететь шапке, обнажив выбритую тонзуру, — и его участь была бы решена. Ну и к тому же пристрастно проверяли тех, кто шёл из города, а не рвался в него. И это отсутствие страха перед рыскающими по дорогам королевскими солдатами и совершенно жалкий, обтрëпанный вид каким-то чудом провели его прямиком до Тампля к вечеру субботы.

Ворота были распахнуты настежь, во дворе горели костры, раздавались пьяные вопли. Люсиан замер, а потом медленно пошёл вперёд, оглядываясь по сторонам. Двор был полон какими-то оборванцами, горластыми разбитными бабëнками и случайно затесавшимися в поисках дармовой выпивки и жратвы приличными горожанами, тоже уже мало что соображающими. Судя по всему, гульба шла давно: из погребов были вытащены и лежали горой прямо на плитах двора круги сыра, копчёные окорока и хлеба; по углам примостились перепившие, а те, кто был на ногах, судя по пьяным воплям, пошли на второй круг. Прямо посреди всегда чисто выметенного каменного двора горел костёр. Рядом стояло несколько выкаченных из подвалов бочек с орденским вином. Из вновь вскрытой как раз разливали вино под хохот и улюлюканье, а уже опорожнëнные бочки валялись по всему двору. На одну взобралась пьяная шлюха и горланила песню, кутаясь в чем-то заляпанный белый плащ с алыми крестами. Люсиана затрясло. Он отступил в тень, сжимая кулаки. Дым факелов соединялся с вонью немытых тел, смешиваясь с нотками дорогого выдержанного вина и нарезаемого прямо на бочках копчёного мяса. В желудке даже не заурчало — завыло.