Рыцарь Храма Соломона

Глава 51. Встречи случайные и неслучайные

В середине стылого ноября по дороге, ведущей в Париж, неспешно трусил на старом ослике подмастерье ткача из небольшого фландрского городишки. Иногда он прибивался к караванам торговцев, но чаще ехал один — риск нарваться на разбойников не равнялся риску нарваться на выходцев из того же самого городка, откуда он якобы был родом. Ветер непривычно холодил гладкие щёки, сидеть на осле было неприятно низко (и для храмовника вообще позорно), а без лат и оружия, с одним лишь кинжалом, на торговом тракте Бертран чувствовал себя голым.

Первый раз его остановили только под Реймсом. До этого маскировки хватало для беспрепятственного проезда по дорогам. Едет себе на стареньком ослике скромный молодой мужчина — подмастерье ткача. Везёт скудные пожитки да образцы своего мастерства, мечтает в чужих землях новые техники посмотреть, своё искусство показать и самому стать мастером *. Одёжка недорогая, дорожная, медяки в поясном кошеле да палка от собак отбиваться. А то, что слегка горбится, пряча выправку и ширину плеч, да шапку натягивает поглубже, — так то внимательный взгляд должен быть.

До середины пути внимательные взгляды Бертрана миновали. Но вот когда на подъезде к Реймсу его остановил патруль и, внимательно вглядываясь в рекомендательное письмо и в безбородое лицо, потребовал показать образцы сотканной им ткани, Бертран мысленно упал в благодарных земных поклонах командору Клименту, чёрствому неулыбчивому храмовнику, который, насовав затрещин почти впавшему в истерику Бертрану, запретил кидаться в Париж очертя голову и почти насильно увёз за пределы земель, где властвовал король Филипп. Там Бертран немного пришёл в себя и обдумал последующие действия. Ещё месяц он изнывал в дальней обители во Фландрии, выжидая, пока зарастёт тонзура и на голове можно будет соорудить относительно нормальную причёску, перестанут воспаляться непривычные к бритью щёки. Изнывал, с ужасом ловя приходящие новости о тысячах арестованных, о диких обвинениях и пытках. И понимал, что если бы бросился в Париж сразу, сам был бы сейчас среди этих арестованных и пытаемых.

Без местных, у которых на каждом шагу были тётушки и дядюшки, братья и племянники, он бы не справился. Просто не нашёл бы, где приклонить голову на время и как выправить документы. Безопасным местом обеспечил командор. Леон же через свою родню нашёл мастера, оказавшегося троюродным племянником слуги, который присматривал за Леоном в детстве. Леон уговорил слугу, а слуга в свою очередь уговорил обстоятельного ткача с хорошей репутацией и большим числом подмастерий написать Бертрану рекомендательное письмо. «Если уж взялись врать, выдавая себя за другого, то делайте это на совесть». Леон, правда, считал, что ничего у Бертрана не выйдет — высокомерный дворянин не сможет вести себя сообразно статусу скромного подмастерья. Но Бертран только качал головой: он много мог бы рассказать про своё баронство, но решил не разочаровывать пылкого юношу.

И вот, коротко стриженный по последней фландрской моде ткацкий подмастерье Натан по прозвищу Лавочник (Бертран сатанински хохотал про себя, надиктовывая писарю выдуманное имя и реальную кличку), желающий стать мастером и для того отправившийся в путь с рекомендательным письмом от своего мастера и образцами самолично сотканных полотен, боязливо и подобострастно отвечал патрулю, чуть подрагивающими пальцами разворачивал отрезы тканей и расхваливал свою работу. Уж это в Бертрана было вбито с малолетства: рассказать про каждую завалящую тряпку так, что её немедленно захочется купить, он умел. Когда он, обнаглев, принялся расспрашивать о цехе ткачей Реймса и нет ли у храбрых воинов там друзей или родни, чтобы помочь бедному путешественнику, от него отмахнулись и велели поторапливаться — ворота в город закрывались после захода солнца. Оплатив комнату на средней руки постоялом дворе, Бертран решил остаться тут суток на двое: дать отдых ослу, самому выспаться и отъесться и послушать, что говорят по кабакам люди. В Реймсе и окрестностях было несколько крупных командорств. Что со здешними рыцарями? Неужели не нашлось друзей и родных, пожелавших как-то выкупить монахов из неволи? Первый же вечер в общем зале за обильной трапезой стал испытанием. Вообще, арест храмовников перестал быть свежей новостью, но размах произошедшего был таков, что горожане до сих пор за кружкой пива судили и рядили. Бертран прикрывал лицо кружкой и радовался своему отдалённому углу, потому что озверение накатывало на него с каждой проведённой в едальне минутой всё сильнее.

Людскую особенность делать из песчинки гору Бертран помнил прекрасно по временам своей торговли: стоило только какому-то недовольному покупателю обнаружить небольшой брак в купленном отрезе, как можно было с уверенностью сказать, что через неделю на другом конце города будут с воодушевлением рассказывать о лавке с тюками гнилого сукна, которое буквально расползается в руках. Собственно, храмовники ушли от добрых горожан недалеко: после того, как Бертран избавился от оскорбившего его новичка, до него пару раз доносились шепотки о том, что «Лавочник» злобен, мстителен и благоволение Гуго использует, чтобы расправиться с неугодными. Люди — они повсюду люди. Но то, что говорили сейчас про Храм, выходило за все пределы разумного! До того, чтобы клясться на Библии, что своими глазами видали утащенных в обитель детей, оргии и летающих по воздуху под покровом ночи храмовников, оставалось всего ничего. Твари! Не вы ли покупали и нахваливали добротные и недорогие орденские товары — мёд, сыры, вина и ткани? Не вы ли в голодный год шли к стенам командорств за бесплатными обедами, а во время эпидемий — к орденским лекарям?

Бертран встал, расплатился с хозяином и, стараясь не торопиться, вышел на улицу. В висках стучало, кулаки сжимались. Спокойно. Спокойно. Не хватало разнести едальню, по пути поубивав половину сплетников, и стать самым глупо попавшимся беглым монахом. Хотя попасться глупее, чем один из племянников Гуго, решивший, что сбритая едва проклюнувшаяся бородка сильно его изменит, или ещё один брат, тоже побрившийся, но не выбросивший плащ, было сложно.