Рыцарь Храма Соломона

Глава 56. Задушевные беседы

(Февраль 1308)

После признания Робера оставили в покое. Из общей большой камеры, где в живых остался только он — Роберу противно было думать, что это случилось исключительно благодаря его малодушию, — его перевели в другую, крохотную, и практически забыли о его существовании.

Каменная клетушка располагалась выше, была сухой и чуть более тёплой, чем предыдущее место содержания. На этом плюсы заканчивались. Вместо окна, пусть и зарешёченного, в которое можно было увидеть хотя бы кусочек неба, здесь была просто узкая щель под самым потолком, выполнявшая скорее роль вентиляции, чем окна. Где-то там, за стенами, двигалось солнце: всходило, пересекало небосвод и уходило за горизонт. В каменный мешок оно не заглядывало ни единым лучиком. День за днём Робер лишь бездумно смотрел, как стены его клетки сначала сереют, потом окрашиваются в розовый цвет, потом становятся видны ясно и, спустя время, снова растворяются в сумерках. И в наступившей кромешной темноте тянущийся серой паутиной день сменяется следующим.

Два раза в сутки его одиночество прерывалось тюремщиками, приносившими убогую похлёбку и проверявшими, кто ещё из узников отдал Богу душу. Первые дни Робер истово верил, что интерес мучителей не напрасен: невыносимо болели сожжённые пятки, бесконечно ныли неоднократно вывернутые на дыбе суставы, дёргало ночи напролёт раздробленные кости пальцев на руках и ногах. Несколько раз поднимался жар. Он бессильно лежал на соломе, шевелясь лишь для того, чтобы принять разваренные в кашу бобы да оправиться, и молил смерть забрать его.

Но Роберова душа, к его собственному жгучему сожалению, держалась за молодое и здоровое тело крепко. И оно, оставленное в покое, принялось затягивать раны. Робер с досадой понимал, что с каждым днём чувствует себя всё лучше. Все чётче воспринимает окружающую реальность, всё реже впадает в забытьё. И всё яснее понимает безнадёжность своего положения.

В день, когда в камеру в неурочное время зашли тюремщики, Робер, как обычно, лежал, пустым взглядом уставившись в противоположную стену. Вместе с тюремщиками через порог шагнул инквизитор. Желудок панически сжался, и Робера замутило от страха, мгновенно выбросив из оцепенения. Он сел, насторожённо глядя на посетителя. Что ещё понадобилось ублюдку?

Инквизитор прошёлся по камере, остановился напротив Робера, порассматривал его.

— Брат Робер, как вы себя чувствуете?

Робер хлопнул глазами.

— Вашими молитвами. И стараниями, — помедлив, всё же ответил он.

Инквизитор покивал.

— Ну что ж, рассудок вас не покинул — это отрадно, а вот смирения по-прежнему не достаёт. И это весьма прискорбно. Скажите, брат Робер, не надумали ли вы менять свои показания?

Робер нахмурился.

— Я… Не понимаю. Я всё рассказал, что вы хотели от меня услышать. А смена показаний — это повторное впадение в ересь, не так ли?

— Ах, как приятно разговаривать с умным человеком. Верно. Повторное. После этого Святая инквизиция более не борется за душу грешника, признаёт своё бессилие и передаёт заблудшего светским властям.

Робер кивнул:

— Для предания очистительному огню, я не запамятовал. К чему вы ведёте?

— Да вот решил ещё раз спросить, твёрдо ли вы уверены в своём покаянии? Не желаете сменить показания?

— Нет, не желаю, — тихо ответил Робер и отвернулся.

От ненависти к палачу и презрения к себе мутило всё сильнее.

— Прекрасно. Хорошо бы было вам помнить об этом следующие полчаса.

— Что?

— Понтифик создал специальную комиссию по делу Храма. Вас ждут для беседы несколько кардиналов. Вставайте.

…Робер стоял перед Папской комиссией, с трудом удерживая равновесие, и молчал. Половину комиссии Робер прекрасно знал по тому времени, что пребывал с Магистром в Пуатье. Все — французы. А значит, подданные Филиппа. Никто из них не осмелится переходить дорогу своему королю. Король ведь припомнит. Не тебе, так твоим родственникам — жестокость и мстительность Филиппа уже была притчей во языцех. А уж со Святой инквизицией связываться и вовсе дурных нет.

В глазах членов комиссии легко читалась брезгливая жалость. Хорошо же он, верно, выглядит!

— Так что вы ответите, брат Робер? — прервал затянувшееся молчание член комиссии. — Были ли ваши признания искренними? Вы действительно совершали всё то, что описано в протоколах? Или…

Робер поднял глаза. Инквизитор, стоявший чуть поодаль за спинами кардиналов, скрестил руки на груди и неприятно улыбнулся Роберу. Робер кивнул, безумно улыбнулся в ответ и потянул завязки плаща.

— Что… Что вы делаете, брат Робер?

— Я… — плащ упал к ногам грязной грудой, следом отправилось сюрко, — раскаялся искренне и чистосердечно. Всё, что сказано в протоколах, — чистая правда, которую с таким трудом добыл отец инквизитор.

К тряпью на полу добавилась рубаха и штаны. К собственной наготе Робер давно относился совершенно равнодушно — на дыбе действительно всё равно, прикрыты твои чресла или нет. Он раскинул руки, медленно поворачиваясь и давая хорошо разглядеть страшные отметины на теле.

— Я сознался во всех прегрешениях, искренне сожалею о своих заблуждениях, покаялся и желаю вернуться в лоно церкви. Обернувшись вокруг своей оси пару раз, он, тихо шипя сквозь зубы от боли, принялся натягивать одежду обратно. Вспышка безумия закончилась, оставив после себя страх и бесконечную усталость. Дурак.