Рыцарь Храма Соломона

Глава 58. Разными дорогами

Бертран стоял, не рискуя приближаться к церковным воротам, и издали наблюдал за мерным течением жизни. Собор Святых Назария и Цельсия ничуть не изменился за прошедшие годы. Точно так же величественно вздымались стены, точно так же плющ взбирался по серому камню, как и много лет назад, когда маленький Бертран, выловленный с шумных улиц Каркассона, отмытый и принаряженный по случаю воскресной службы, за руку с отцом чинно шёл по круглым булыжникам мостовой. Нет больше на белом свете Пьера и Клэр Мерсье, их взрослый сын вором стоит поодаль и боится пройти через церковные ворота, словно нечисть, — а стены стоят. Что им людские годы?

С тоской глянув ещё раз на величественный неф, Бертран развернулся, приняв решение, и зашагал прочь. Чтобы выросший в Каркассоне мальчишка да не знал всех дыр в церковной ограде!

У отца настоятеля на отдельном клочке земли, помнится, рос самый вкусный виноград. Монах его вывел сам и пытался размножить. Высшей доблестью среди мальчишек Каркассона считалось пролезть ночью через дыру в кладбищенской ограде, пересечь кладбище и выйти к огороду, где монахи выращивали овощи для своих нужд и где были разбиты виноградники. Надо было принести приятелям сорванную гроздь в доказательство своей храбрости. Это было чем-то вроде посвящения.

Бертран бледно улыбнулся, вспоминая, как жутко светила луна, как от покосившихся крестов пролегали длинные тёмные тени, как тихо было на кладбище и лишь где-то вдалеке кричала ночная птица. Собственное дыхание грохотало по всей округе. Как же страшно ему было! Смелости хватило на дорогу туда. Он открутил трясущимися руками кисть винограда и уже собрался было в обратный путь, когда под ногой оглушительно треснула ветка. Казалось, звук был таким громким, что его обязательно услышит не только сторож, но и весь Каркассон. Бертран подпрыгнул, как спугнутый заяц, и понёсся прочь, не разбирая дороги. Три раза упал, ссадил руки и колени, порвал штаны, но на сизой грозди с крупными, налитыми сладким тёмным соком ягодами не раздавил ни единой виноградинки!

Ох, и ругалась же утром мать, разглядывая испорченную одежду.

— Где ты был?! Отодвинул засов, по ночи где-то болтался, мы спали с открытым домом! Где ты был?! Что случилось?!

А отец вдруг вступился:

— На кладбище, поди, на спор ходил?

Мать ахнула. Бертран опешил от такой проницательности и что-то покаянно заблеял.

— До винограда-то дошёл, герой? Сорвал?

Бертран пристыженно кивнул.

Отец улыбнулся.

— Храбрец. Я, помнится, раза с третьего смог кладбище миновать. Оставь, Клэр, не ругайся, положено так. Не последние же штаны порвал. Отцу настоятелю в воскресенье отнеси штуку выбеленного полотна в дар. А ты, сынок, мёртвых не бойся, чего бояться тех, кто уснул вечным сном? На то он и вечный, что нельзя их разбудить.

Да, папа, ты был странно мудрым и добрым для простого лавочника. И бояться надо было совсем не мёртвых…

Сколько он так просидел, шёпотом разговаривая с умершими, Бертран не знал. Проговаривал, выплёскивал из себя. Так давно молчал, хоть камню рассказать всё начистоту…

— …Пап, прости, я не знаю, правильно ли я поступил тогда, тринадцать лет назад, и сейчас тоже. Ты, наверное, сердишься. Был бы я сейчас почтенный господин Мерсье. Наверное, неплохо. Мам… Мне так одиноко, мам. И страшно. Тебе могу честно признаться. Очень страшно. Увы, храбрым воином я так и не стал, и рыцарем не успел. Ты хотела как лучше, я знаю. Хотела, чтобы я стал уважаемым человеком. Знатным. А теперь нас проклинают в каждом кабаке, преследуют и загоняют, как зверей. Во всех грехах, каких только можно, обвинили. Я теперь преступник, убийца. И ещё убью. Или меня. Я проститься пришёл, мам. Если поймают, то всё будет кончено.

— Что вы здесь делаете, сын мой? Скоро закат.

Бертран вздрогнул и похолодел. Как можно было так расслабиться, так забыться! Он встал, медленно повернулся. К нему, подслеповато щурясь и прихрамывая, шёл старый священник. Живой, надо же! Ох, как же неудачно. Может, не узнает? Трудно в тридцатилетнем мужчине узнать тощего шестнадцатилетнего мальчишку.

— Я… Я племянник Пьера Мерсье, сын сестры. Проездом в Каркассоне, завтра рано утром уезжаю. Матушка велела заглянуть, проведать могилки и пожертвовать церкви за присмотр.

Священник кивнул:

— Мы смотрим за всеми могилами. За теми, за которыми нет ухода родных, — особенно. Пьер и Клэр были благочестивыми прихожанами и хорошими, добродетельными людьми. Мы помним их и молимся за их души, как и за души других, обретших покой на этом кладбище. Сын-то их единственный… М-да… Вы не знаете ли случайно, какова судьба Бертрана Мерсье?

Бертран помедлил.

— До нас доходили слухи, что он погиб на Востоке.

— Вот как… Печально. Но, может, оно и к лучшему. Я ведь сам ему благословение давал на вступление в Орден. Бертран был славным юношей, я не хочу верить, что…

— Да… Да… — Бертран вытащил несколько монет. — Вот, возьмите. Тут немного, сколько смогли… Это подношение монастырю. Я пойду, святой отец. Ваша правда — темнеет уже.

Бертран обошёл священника и торопливо зашагал к выходу. Не полезет же он при свидетеле в заросли! Он был почти уже вне пределов слышимости, когда позади раздался негромкий голос:

— Вся семья Пьера Мерсье умерла за пару лет до твоего рождения во время лихорадки. У Пьера нет сестёр и племянников. Мне ли не знать? Бертран… Это ведь ты?