Рыцарь Храма Соломона

Глава 59. Имеющий уши да услышит

Эсташ сосредоточенно обгладывал баранье рёбрышко и размышлял о том, что ничего толком не придумывается. И ведь говорил Сержио, предупреждал! Только Эсташ не слушал, одержимый мыслью вернуться. Ну. Вернулся. Дальше что? Столько лет его несло по течению, столько лет рядом всегда, как по-волшебству, оказывался человек, который знал, куда идти и что делать. Иногда правильно знал, иногда неправильно. А Эсташево дело было за малым: выполнять приказы, уворачиваться от люлей, если выполняет приказанное плохо, да костерить старшого. Легко и приятно выполнять приказы и не отвечать за последствия. А теперь надо самому. Он что, думал, что к нему прямо на берегу придут и отведут к прячущимся храмовникам? Или сходу предложат план по спасению томящихся в неволе? Начнут делиться тайнами? Выходит, думал. Выходит, и правда — тупой виллан.

От злости на самого себя Эсташ свирепо стиснул зубы, и баранье рёбрышко жалобно хрустнуло, не выдержав напора тяжёлых челюстей. Такой он и есть, только кости дробить годится…

Из пучин прежде не свойственного ему самоедства Эсташа выдернуло покашливание — к нему за стол подсели трое. Эсташ насторожённо глянул на них. Один из мужчин что-то спросил, Эсташ мотнул головой, давая понять, что языка не знает. Киприот понятливо кивнул.

— Прости, уважаемый, но все другие лавки в тени заняты, а ты один за столом. Отобедать нам надобно, — пояснил он на ломаном французском.

Эсташ сдвинулся, давая место сотрапезникам. Те расположились и продолжили разговор. Эсташ меланхолично жевал, думая о своих проблемах и не прислушиваясь к мягкой местной речи. Сотрапезники, поначалу немного на него покосившись, уяснили, что здоровенный смурной чужак действительно не понимает языка, и более на него внимания не обращали, занятые своими заботами. Вот так, Эсташ. Все чужие, всё чужое, с чего начать — непонятно. Ну и куда ты теперь? Прямиком во Францию? Так там то же самое, к кому прибиться — неясно, да ещё и ловят.

В разговоре соседей по столу прозвучало знакомое слово, и Эсташ насторожился. Кажется, мужички планировали наняться на сезонные работы в обширные виноградники госпитальеров. Эсташ замер. А если… Что Храм, что Госпиталь — один хрен. Почти одинаковые уставы, одинаковая организация. И принимают одинаково: пару недель дают пожить жизнью монастыря, оглядеться, подумать. Приставляют брата, поясняющего тонкости монастырских устоев. Можно спрашивать что угодно, ходить по всему командорству и любопытствовать, не удивляя своей любознательностью насельников. А там и обрывки разговоров можно послушать. Зная внутреннюю кухню монастырей, можно побиться об заклад, что госпитальеры точно так же приятельствуют группками и промеж собой да под винишко — ах, и вкусное же у собак вино! — обсуждают трагедию храмовников. Если повезёт, конечно, попасть на такой разговор. Должно повезти. Неужто в большом командорстве не найдётся пары таких же молодых идиотов, как Робер с Пьером? Те, помнится, о чём только не трепались! Пару недель погреть уши, сообразить, что делать, а потом смотаться, сказав, что передумал вступать в орден. Приняв решение, Эсташ повеселел и уже с аппетитом принялся подчищать свою тарелку.

***

Рыцарь госпитальер, в чьи обязанности входили первые беседы с кандидатами, одобрительно оглаживал Эсташевы стати хищным взглядом. Ровно к справному рысаку на базаре приценивался. Эсташ, сделав максимально глупое лицо, стоял перед ним и изо всех сил изображал робость, неуверенность и непонимание, чего от него хотят. Бубнил под нос, смущался, тёр шею и в третий раз занудно излагал легенду. Да, воевал, наёмничал, обозы охранял. Умеет, конечно, но больше не хочет. Устал лить кровь, хочется мирным трудом Господу послужить. А почему в военный орден — так среди вояк жить привычнее, а лучше иоаннитов никого и нет на Востоке.

Госпитальер, успешно скрывая досаду на тупицу, медовым голосом снова и снова расписывал ему, что вооружённым братом быть намного богоугоднее, нежели братом трудником. Ну уж нет, загонят на тренировки, и ничего не увидишь, кроме оружейки, спальни да часовни. Тоже вариант, конечно, но лишь на крайний случай — трудники по всему командорству ходят куда свободнее. И послушания всегда разные. Кто заметит послушника, моющего полы или латающего крышу? Почти невидимка. Очень удобно вынюхивать и подглядывать.

— Что ж… Конюшни чистить да тяжести таскать — дело нехитрое, Эрванд. Гораздо почётнее и сложнее с мечом отстаивать славу Господа и честь нашего Ордена, — протянул наконец рыцарь, сдаваясь.

Ещё раз прочитал рекомендательное письмо, досадливо дёрнул губой.

— Но мы уважаем твой выбор. Поживи в Доме послушником, осмотрись, обвыкнись. Поговори с братьями. Через пару недель мы побеседуем с тобой о вступлении в Орден. Иди с братом Роже, он тебя устроит, покажет, что у нас и как, выделит спальное место и назначит послушание.

Эсташ смиренно поклонился и потопал за братом Роже, с преувеличенным любопытством вертя головой и разглядывая всё вокруг. К гадалке не ходи, за две недели его попытаются обработать всё же идти не в трудники, а в сервиенты. Ладно, пары недель должно хватить для разведки. Главное, рожу потупее делать. Внутренний голос не преминул ехидно сообщить Эсташу, что у него всё получится: тупому и не надо изображать тупого.

Командорство было справное — сытое, богатое. Всюду, куда ни глянь, в глаза бросалось благополучие. Ухоженные виноградники стройными рядами уходили за горизонт. Надворные постройки и конюшни были каменные, крепкие, на века: ни камешка не вываливалось из стен, замки, засовы, петли начищены, смазаны. Двор выметен. Орденские рысаки, проводимые по двору — лоснящиеся, злые, — нетерпеливо всхрапывали, косили глазами и приплясывали, ища выход силе. Под стать жеребцам были и молодые госпитальеры — такие же застоявшиеся, жаждущие приключений.