Рыцарь Храма Соломона

Глава 67. Последние защитники ордена

Примечание автора:

Уважаемые читатели, глава тяжёлая. Сначала пьём корвалол, потом читаем.

Люсиан вновь обходил узников один — его напарник опять напился и, рявкнув Люсиану, чтобы тот разнёс баланду по камерам, развалился на лавке и захрапел. Люсиан покорно кивнул и пошёл исполнять указание. Он слыхал краем уха, как напарник смеялся над ним с другими стражниками — трусливый, мол, и никчёмный, только прикрикнуть, и отдыхай себе, молодой сам всю работу сделает. Люсиан не возражал, пускай считают хоть кем, лишь бы иметь возможность навестить Робера и покормить его.

От проносимой тайком хорошей еды тот немного окреп, если так можно было сказать о чудовищно истощённом, похожем на мертвеца патлатом старике с землистой кожей. Его бы в тёплую мягкую постель в комнате с камином, на солнышко бы… Да где всё это взять?

Жослен, которому Люсиан честно сознался, что нарушил приказ, лишь возвёл глаза к небу, прошептал ругательство и отвесил подзатыльник.

— Ты понимаешь, что если тебя поймают, то ты угробишь нас всех? Добренький! И не надо мне сказки рассказывать, как будешь молчать под пытками, — люди короля умеют спрашивать.

— Я успею себя убить.

— Ты думаешь, это так просто? А если не успеешь?

— Я всего лишь кормлю одного человека! Одного! Это же Робер. Жослен, вы же так много можете. Помогите мне вытащить его. Только его! Я сделаю всё, что хотите!

— Я хочу, чтобы ты, идиот, голову в петлю не совал! Люсиан, не могу. Ну не могу я поставить на кон всё!

— Да что всё? По углам прячемся, как крысы! Толку, что я там служу?! Чем я полезен? Чем я врежу́ короне?! Что я могу?

— Ничего! Пока ничего ты не можешь! Не имеешь права! А служишь там для того, чтобы потом иметь возможность перейти в охрану королевского замка! Неприметный стражник, а если спросят, найдутся десятки свидетелей, что — да, смолоду короне служил, сначала в Каркассоне, потом королевские темницы охранял. А до тех пор ты ничего не можешь! Ничего! Именно поэтому прячемся. И будем прятаться. Пока вы — все вы, кого я расставил по местам, в силу не войдёте. Мы сейчас действительно крысы и во Франции бессильны! Нам нельзя допустить даже тени подозрения, что мы существуем, понимаешь? То, что я могу, я делаю в других странах. Идёт процесс, Болонья слишком хорош в деле защиты Ордена — смотри, как заколебалась папская комиссия. Значит, Филипп вот-вот снова нанесёт удар. Тебе хочется спасти своего рыцаря, а мне — Пьера Болонью! Как бы он нам был нужен! Какой яркий талант! Какой храмовник погибнет! И я знаю об этом, и ничего — понимаешь ты?! — ничего не делаю!

— Если вы точно знаете, что погибнет, то может…

— Нет! Пальцем не пошевелю! И за это мне ещё гореть в преисподней. Вот что я тебе пытаюсь донести. Увы, Пьер обречён. Все, кто под арестом, обречены, я сейчас не беру их в расчёт вообще. Часть узников всё равно погибнет. Королю надо, чтобы папа принял решение о роспуске Ордена. И до тех пор, пока Орден не сломлен, он не выпустит их из своих когтей. А вот как только Орден будет распущен и Филипп загребёт наше имущество, оставшихся в живых выкинут за ворота тюрем безо всяких сражений за них — зачем казне кормить несколько тысяч ртов? Они будут уже не опасны. Но пока нельзя даже дышать громко, чтобы не привлечь к себе внимание, понимаешь? И тогда, возможно, король уничтожит не всех. Тебе жаль одного, а погибнут из-за твоей жалости сотни!

Жослен, скривившись, посмотрел на угрюмо уставившегося в пол Люсиана.

— Но ты, разумеется, пропустил мимо ушей всё, что я сейчас говорил, и кормить рыцаря будешь и дальше, да? И где ты его откопал! Я думал, что уже и костей не осталось! Ах, как неудачно! Значит так. Вот держи — это очень быстрый яд, успей проглотить в случае опасности. Я тоже теперь вынужден принять меры: сам больше с тобой не контактирую, в этом доме мой связной будет встречаться только с тобой. Если попадёшься, можешь указать на него, мы безоглядно не ходим.

…Люсиан поудобнее перехватил чан с баландой. «Неудачно…» Скотина, змеища бесчувственная. Это Люсиан ещё не сказал, что понемногу подкармливал всех, кого мог. Не раскрываясь, делая вид, что просто из жалости. Не протёртыми супами на крепком мясном бульоне, как Робера, но всё же… Среди стражников его дразнили «бездонной утробой» — узелок со снедью, которую каждый служивый приносил для себя из дома, у худощавого Люсиана был самым внушительным. А вот то, что из этого тяжёлого узла сам Люсиан за сутки не съест ни единого кусочка, сослуживцам знать было ни к чему.

Гром грянул воскресным майским днём, жарким и сонным.

Процесс за три месяца обрёл стройность и логичность, вёлся с жарким дебатами, аргументами и доказательствами. Пьер совершенно не фигурально бился не на жизнь, а на смерть. И у него хватало и ума, и таланта, и знаний, и красноречия. Орден, оболганный, запытанный и запуганный, третий год гниющий в подземельях, упрямо начал поднимать голову. Стало казаться, что получится. Что отобьются.

Не получилось… Жослен, как всегда, оказался прав: корона не могла допустить оправдания. Потому что оправданному Ордену надо было бы вернуть всё имущество и казну. Казну, которая давно растворилась в королевских сокровищницах.

Сначала исчез Рено де Провен — храмовник, вместе с де Болонья вызвавшийся защищать Орден. После протеста папской комиссии рыцаря вернули в процесс, но стало понятно, что этим всё не ограничится.