Рыцарь Храма Соломона

Глава 70. Возвращение

Окончив рассказ, Эсташ замолчал и устало откинулся на спинку скамьи. За окном властвовала бархатная ночь, тихо потрескивала свеча на столе. Барон де Бриенн-старший не торопился отвечать, сосредоточенно сплетая и расплетая пальцы. Своим появлением Эсташ осчастливил его час назад, буквально соткавшись в сумраке коридора и чуть не доведя до удара. Злополучный перстень лежал на столе между ними.

— Как вы прошли в дом? — наконец нарушил молчание барон.

Эсташ, предусмотрительно севший так, чтобы спина была прикрыта от нападения стеной, и поближе к окну, пожал плечами.

— Барон, в ваших владениях выражение «знает каждая собака» применительно ко мне стоит понимать буквально. Но вы не беспокойтесь: я не хочу доставлять неприятности. Вроде бы меня никто не ищет, но проверять и идти в открытую я не рискнул, пробирался ночами. Если вы опасаетесь, что убийство могут связать со мной, то я просто отдам перстень и уйду.

Барон де Бриенн тяжело глянул на Эсташа, нехотя кивнул. Потом вздохнул, потёр лицо руками.

— Меня сейчас раздирают противоречивые чувства, Эрванд. С одной стороны, я понимаю, что вы уже дважды спасли моего сына. Боюсь даже представить, что было бы со мной и моей женой, если бы в момент убийства регента мы не знали, где находится Тибо. Вы удивительно вовремя отослали его домой. С другой стороны… Амори очень задолжал Храму. Смертельно задолжал. А я своими руками направил ко двору человека, который мог иметь желание призвать регента к ответу. Который никак иначе не смог бы оказаться так близко! Поймите мои сомнения…

Барон замялся, замолчал. Эсташ хмыкнул — как не понять.

— Да будет мне порукой Пречистая Дева — я не убивал регента. Клянусь, что всё было так, как я рассказал. И я который раз вам говорю, что не имею к храмовникам никакого отношения.

Барон отошёл к окну, отвернулся и тяжело вздохнул. — Кто ж вам поверит, Эрванд. Я про оба ваших утверждения говорю. При дворе пока полная неразбериха. Насколько усердно будут искать убийцу — непонятно.

— Поэтому я и пришёл к вам так, чтобы меня никто не видел, пока мы с вами не решим, что делать. Перстень я вернул, мне чужого не надо. Правда, у меня во дворце, в комнатах, отведённых вашему сыну, остался меч и пожитки. Тряпьё — чёрт с ним, а вот меч очень жаль. Хотелось бы получить его обратно.

— Я завтра отправлю в Никосию доверенного человека. Понюхает, послушает, заодно передаст приказ оставшимся слугам собираться домой. Привезут и ваши пожитки.

— А что вы думаете делать дальше? С Тибо?

— Если Изабелла с детьми живы, то вряд ли останется при дворе, постарается уехать на родину под защиту брата. И детей увезёт с собой, разумеется. Костандину больше не нужны компаньоны. Надо бы Тибо отправить подальше, чтобы о нём и не вспоминали. На трон возведут, я полагаю, младшего брата Амори.

— Эмери? Он трона не удержит.

— Да, он слаб и непопулярен. О чём я и говорю: на Кипре будет неспокойно. Сейчас поднимет голову оппозиция. Бароны попытаются вернуть Генриха. Те, которые открыто выражали недовольство действиям Амори по отношению к храмовникам.

— Ну и при чём опять Храм? Особенно если вспомнить, как госпитальер на регента наступал. Да и местное дворянство на Кипре как пауки в банке, — раздражённо рявкнул Эсташ. — Привыкли уже на нас все грехи вешать!

Сказал и едва ли не с лязгом захлопнул рот. О, какой идиот! Барон иронично поднял брови:

— Не знаю. Вы вот сидите передо мной во плоти.

***

Прибытие на родину вышло прозаичным донельзя: никому в гомонящей, спешащей по своим делам разноязыкой толпе не было никакого дела до юного кипрского дворянина, сошедшего с торгового корабля в сопровождении мрачноватого молодого телохранителя, пятка слуг и монаха-францисканца, перепоясанного толстой верёвкой и в деревянных сандалиях на босу ногу. Эсташ обернулся к судну, махнул на прощанье рукой морякам, с которыми успел перезнакомиться за долгое плавание, и принялся помогать Тибо выбираться из пёстрой портовой круговерти, желательно не прозевав кошель.

Старший де Бриенн, решивший в смутное время отправить сына от греха подальше, посчитал, что образование ещё никому не мешало. И чтобы «подальше» было действительно далеко, отослал непоседливого отпрыска в Парижский университет для изучения «словесных и математических искусств». Собственно, Эсташ, бесплодно прорыскав по Кипру и не сумев ни на кого выйти, сам уже склонялся к мысли, что стоит попытать счастья в Европе. Так что сопровождать Тибо он взялся без вопросов.

Неблагоразумно и неодолимо тянуло в родную деревню. Эсташ очень боялся узнавать о судьбе родных, рассудок подсказывал, что пятнадцать лет — это много для тяжёлой и суровой крестьянской жизни, но незнание было тяжелее. Бросить Тибо, едва сойдя с корабля, у него не хватило совести, и Эсташ скрепя сердце решил, что пара-тройка месяцев ничего не решит. К тому же он обещался старшему де Бриенну присмотреть за сыном, а на дорогах Франции было неспокойно. В Марселе они быстро отыскали надёжного торгового человека, доброго знакомого де Бриенна, и тот весьма охотно принял их в караван, отправлявшийся в Париж, взяв при этом весьма умеренную плату за лошадей и мулов для поклажи. Даже на больших торговых трактах нередки были разбойничьи нападения, и вооружённые люди в караване лишними не были.

В Париже уже настала осень. В летние краски всё чаще вплеталась слякоть и серость, а лица горожан словно посмурнели. Ещё пригревало, но дожди становились всё более частыми, а небо над городом — всё более мрачным. Южанину Эсташу морось не нравилась — отвык, хотелось солнца. Всё чаще в строгой серости каменного великолепия вздыхал он по ярко-зелёным лугам Лангедока с белыми пятнами пасущихся овец и уходящими за горизонт виноградниками. Там и небо поярче, и солнце пожарче, да и пейзаж повеселее, такой же он видел по дороге, когда много недель назад начинался их путь от тёплого моря на север. Ничего, завтра назад, к побережью. Тибо с неизменным Андреасом и домашним наставником, францисканцем братом Кирионом, был благополучно препровождён в заблаговременно нанятый для него дом на левом берегу Сены и уже приступил к познанию логики, риторики и арифметики. Андреас вздыхал, просил не забывать, навещать хоть изредка, предчувствуя неспокойную свою жизнь при недоросле в окружении столичных соблазнов и в отсутствие доходчивых Эсташевых внушений. Утешить его Эсташ мог разве что тем, что Тибо после всех событий изменился, повзрослел и стал более серьёзным, да и брат Кирион, как выяснилось за время пути, был человеком разумным и твёрдого характера — хоть и выглядел как бродяга. Эсташ надеялся, что дальнейшая жизнь у барона будет гладкой. Скудные пожитки были уложены в перемётную суму, и на следующее утро, ещё затемно, Эсташ отправился через Сену на Крытый рынок, где торговали всякой домашней живностью, — присмотреть себе коника. В кои-то веки приятно тяжёлый кошель позволял ему это сделать.