Рыцарь Храма Соломона

Глава 72. Vieilles amours et vieux tisons s'allument en toutes saisons

Когда железо на двери грохнуло в неурочный час, Робер даже не дёрнулся — любопытства в нём осталось мало, как и жизни. Разве что сожаление было о том, что так и не узнает о судьбе тех, кто дорог.

Люсиан перестал приходить, а Робер не рискнул спросить, опасаясь навредить своим любопытством. После вести о казни братьев, принесённой другим стражником, стало совсем погано. Неведение сожрало последние силы, хотя, возможно, было к лучшему: гораздо легче надеяться, что Люсиан исчез не по трагическим причинам, а из-за каких-то неодолимых обстоятельств. Ведь если бы его раскрыли, было бы следствие, да? И Робера среди других узников обязательно допросили бы по поводу Люсиана — не замышлял ли чего.

Робер вздохнул и повернул голову к двери, с которой как-то слишком долго возились. Ну? Не всех, что ли, сожгли, кого хотели?

В камеру вошли несколько человек, но кто именно, Робер не рассмотрел — от невыносимо яркого света факела, принесённого посетителями, из глаз, привычных к темноте, брызнули слёзы и заволокли всё пеленой. Он заслонился рукой, пытаясь проморгаться и одновременно принять сидячее положение.

— Так. Тут у нас кто?..

Скучающий голос, шелест бумаг.

— Да, этого отковывайте. — И камера наполнились лязгом и звоном разъединяемых цепей.

Тот же голос произнёс:

— Барон, следуйте за мной.

Робер не пошевелился, тупо таращась сквозь слёзы в мутные пятна и блики.

— Вы слышите меня? — Незнакомый голос приблизился, и Робера тряхнули за плечо.

— Д-да. Да, слышу.

— Вставайте. Следуйте за мной.

Робер медленно, неуверенно поднялся, сделал шаг, другой. Было ощущение, что он разучился ходить, так странно он себя чувствовал, просто переставляя ноги.

— Помогите ему, — скомандовал раздражённый голос. — Иначе мы в этих подземельях до второго пришествия торчать будем.

Робера подцепили под локти — о, а вот это вполне привычно! — и быстро поволокли по коридору. После третьего поворота Робер рискнул полюбопытствовать:

— А куда меня?..

— Сейчас всё скажут, — равнодушно обронил стражник. — Лапами шевели быстрее.

…Первый час на свободе он запомнил плохо. Сумрачный день казался безумно ярким, и Робер, сделав пару шагов, опустился на землю и прижался спиной к крепостной стене. Под веками расплывались круги, ослепшие от дневного света глаза заволокло слезами, в ушах звучали невероятные слова: «Мать наша Церковь в бесконечном милосердии своём… Примирение… Папское отпущение грехов кающемуся грешнику… Привести к причастию… Освободить».

Слова всё крутились и крутились в голове, а проморгавшийся наконец Робер сидел и смотрел в небо. Обычное, пасмурное серое небо с плывущими по нему облаками. Такое невозможно красивое.

Глаза привыкали, мутные пятна приобретали чёткость, постепенно превращаясь в силуэты высоких башен Тампля, наезженную дорогу, уходящую от ворот к городским кварталам, пучки чахлой травки, пробивающейся тут и там по обочинам, и у Робера от ощущения огромности мира, в котором он вдруг очутился, кружилась голова. Казалось, стоит встать на ноги — и он рухнет, сорвётся в бездонную пропасть. Широкая дорога, у которой сидел потерявшийся в пространстве узник, в обратном не убеждала. И Робер продолжал сидеть, прижимаясь спиной к ненавистным стенам своего узилища, боясь подняться и сделать шаг.

Наконец Робер вздохнул, воздвигся на ноги, неловко опираясь о стену, и медленно, хромая и пошатываясь, двинулся прочь. Он не думал о том, что́ ему делать дальше, не озаботился пропитанием и пристанищем, не вспомнил о парижских знакомых, которых можно было попытаться найти и попросить помощи. Он вообще не хотел разговаривать. Ни с кем. И видеть тоже не хотел. Никого. Он вообще не думал. Он просто очень хотел домой, в Лангедок. И шёл.

***

— Был счастлив лицезреть вас, донна, в нашем городе. Передайте заверения в моём почтении мессеру, надеюсь, через несколько месяцев он доставит радость видеть его самого в моём доме. А сейчас будет ли уместно через вас передать ему кувшин вина из моих погребов?

Дама, к которой с почтительного расстояния негромко обращался богато одетый господин, благосклонно кивнула.

— Я направлю с вами слугу. Передайте ему. Эй, Клод, проводи господина. Да не задерживайся! Я пока зайду в собор, помолюсь перед дорогой. Клод, которому надлежало кроме вина принести письма, с нетерпением ожидаемые Жосленом с севера Франции, понятливо кивнул и исчез в толпе вслед за господином. Сценка случайной встречи знакомых завершилась. Камеристка, наблюдавшая её из первых рядов с поджатыми губами, вздохнула и перекрестилась.

— Ох, греметь нам цепями, птичка.

— Может, греметь, может попрощаться с головой, а может, и гореть. Тут как повезёт, — философски согласилась донна, подхватила юбки и прошествовала к широким ступеням собора.

— Пойдём заранее озаботимся местом в раю потеплее.

Её спутница всплеснула руками.

— Она ещё и шутит! Местечко-то и правда будет потеплее, как бы не погорячее.

Пока красивая и печальная женщина задумчиво смотрела на мерцающие свечи, сторонние наблюдатели, видя вдовьи чёрные одеяния, делали логичный, но неверный вывод о причине печали. И ошибались. Чёрные одеяния давно пора было снять. Думы благородной донны, тенями пробегающие по строгому лицу, были далеки от печали о почившем супруге. Были они отвратительно земными и практичными. Два года прошло с гибели мужа, женихи все пороги обили. Много их зарилось на еë вдовью долю, да и на оставшуюся красоту немало. Ещё и аббатиса близлежащей обители взяла моду заезжать на ужин, расписывать уют и мирное течение жизни в своих владениях. Крыса. Донна поморщилась и прикинула, что если старая дура ещё раз сделает вид, что не понимает вежливых отказов, то прогнивший ветхий мост под её возком непременно рухнет. Да, точно. По крайней мере, новой настоятельнице несколько месяцев будет не до склонения к постригу богатой донны. Жаль, не навсегда… Придётся выходить замуж. Женщина вспомнила непотребную, красную от пьянства рожу одного из претендентов, вонь изо рта другого и вновь поморщилась. Перекрестилась, сделала опять благообразное лицо.