Рыцарь Храма Соломона

Глава 76. Добро пожаловать домой

— Мессер.

Бертран, смотревший на небогатую добычу, поднял глаза на подошедшего. Это был один из шести рыцарей. Брат Фулк, кажется.

— Да, брат?

Мужчина пожевал губы.

— Хорошо ли мессер помнит Устав?

Брови Бертрана удивлённо поползли вверх, потом он снова взглянул на туши убитых животных, ещё раз внимательно на мужчину.

— Мессер помнит Устав, но у мессера триста голодных ртов. Вы лекарь?

— Нет. Но прямое отношение к поставке провианта когда-то имел. Поверьте, Устав не просто так запрещает употреблять мясо диких животных. И дело вовсе не в охотничьем азарте, который истинным христианам, и уж тем более монахам, испытывать не подобает.

Бертран вздохнул.

— Брат, вы же понимаете, что это крайняя мера. У нас провизии на четыре дня, а идти, если верить проводнику, — десять.

Мужчина кивнул, склонился, тоже осматривая добычу.

— Понимаю. Вот эту тушу надо выкинуть от греха: животное было больно. А остальное — варить. Обязательно долго варить, не запекать. Прикажите это поварам, мессер.

— Я распоряжусь. Спасибо, брат Фулк.

— Не благодарите, мною движет вполне прозаичное желание выжить, — усмехнулся храмовник. — И ещё позвольте совет, также основанный на опыте. Я вчера проходил мимо палатки и услышал обрывок вашей беседы с проводником. В своё оправдание могу сказать, что разговор вёлся отнюдь не шёпотом. Так вот. Ненадёжных проводников не оставляют без присмотра. Он не должен исчезнуть однажды ночью с конём и провиантом, понимаете?

Бертран застыл, переваривая посыл, и церемонно склонил голову, благодаря нежданного союзника.

— Я всё понял, брат Фулк. Все ваши советы я приму к сведению.

Храмовник тоже склонил голову и, более не расшаркиваясь, ушёл. А Бертран, постояв в раздумьях ещё минуту, зашагал к котлам, где деловито суетились повара. Приказ выкинуть с таким трудом добытое мясо встретил предсказуемое недовольство, но могила Гастона была ещё свежа и находилась не так далеко от лагеря, чтобы кто-то осмелился громко протестовать.

После поваров новоявленный тиран и деспот подошёл к группе молодых сервиентов, увлечённо ползающих по земле. Над ними стоял Эсташ, что-то рассказывал, а на земле, бережно расправленный, лежал почти новый красный плащ. Бертран прислушался и изумился: Эсташ просвещал молодых солдат в вопросах геральдики!

— …Самый древний в использовании цвет. Цвет крови. Символ мужества и преданности, верности идеалам и готовности умереть за них… Анри, вон там неровно, верхний край подтяни, второго куска ткани у нас нет.

При появлении Бертрана шум затих, сервиенты поднялись на ноги и слаженно поздоровались. Бертран поманил за собой Эсташа, дал отмашку продолжать работу остальным и отошёл, дабы не смущать. А то и правда криво отрежут. Эсташ посоветовал из обрезков сделать ещё вымпелы на копья и последовал за Бертраном.

— Вот при тебе они ведут себя обычно, хотя как раз тебя-то и надо бояться, — не преминул высказаться Бертран. — Ты куда как скорее меня на расправу.

— Ну что ты, — усмехнулся Эсташ. — Я ж свой в доску. А тебя теперь — да, боятся, и это хорошо. Гастон — прости, Господи, поганца — слыл лучшим бойцом. Представление ты, конечно, вчера устроил… Я думал — всё, тут нас и положат. Что ты там про баранов говорил и крепость их рогов?

Бертран фыркнул.

— Злопамятный какой стал… А о геральдике-то ты откуда знаешь?! Так излагал, что даже я заслушался! И вообще. Я не сразу понял, что не так, но ты иногда, когда захочешь, очень изящно выражаешься. Даже у меня так не выходит. Если бы я точно не знал, кто ты, не поверил бы.

Эсташ глянул на Бертрана снисходительно, как на несмышлёныша.

— Уж ты-то должен сообразить, зная, где я находился после Руада.

— Э… В смысле? В Каире в тюрьме сидел. А при чём тут это?

— А с кем я там сидел?

— Откуда же мне знать?! С другими храмовниками.

— Видишь ли… Кроме меня, в плен не взяли ни одного сервиента, так получилось. Случайность. Там и рыцарей особо не жалели, маршал вон одним из первых пал, а я остался жив каким-то чудом. И сидел я пять лет с цветом рыцарства Франции из старых обедневших родов, или не обедневших, но очень расплодившихся. С такими, как Робер, — очень хорошо образованными, но лишними дворянскими детьми. Пять лет, Бертран. С людьми, которые могли сказать, из какого дома человек, едва ли не по форме носа и ушей. Они, чтобы не сойти с ума, рассказывали по очереди всё, что знали. Вообще всё. У меня этим барахлом теперь голова под завязку забита. Не только значениями цвета в геральдике, но и чья бабка с чьм дедом согрешила и кто как наследство получил. Я, кстати, знаю, кто такой этот твой Жослен. Догадался по твоим описаниям. Если надо будет его укусить побольнее, можешь сказать… — Эсташ склонился к Бертранову уху.

Бертран слушал внимательно, несколько раз недоверчиво поднимая брови, а под конец расхохотался.

— Вот за это спасибо. Буду лелеять у сердца. Хоть буду теперь помнить, что его не обязательно душить — можно просто лицом в грязь макнуть. Впрочем, для этого надо сначала доехать. Слушай, брат Фулк подходил, это который бургундец. Подал хорошую идею. Не знаю, почему сам не додумался. Поговори с нашими, в смысле с людьми Ноэля, другим я пока не доверяю. Приставь их к проводнику. Пусть меняются, но чтобы глаз с него не спускали.