Рыцарь Храма Соломона

Глава 81. Пепельная Среда

Железо на двери глухо скрежетнуло в неурочный час. Гуго равнодушно повернул голову на звук. Что ещё? Помимо отпершего двери тюремщика в коридоре топтались ещё несколько солдат. Конвой. Ну и что вам ещё надо, ублюдки? Ещё небылиц рассказать? Гуго расскажет, ему давно уже всё равно. Ниже падать некуда.

Тюремщик сделал знак зайти в камеру тюремному кузнецу и счёл нужным пояснить узнику:

— Ногу вытяните, ваша милость, кандалы снять. Пепельная Среда. Исповедь.

Ах, да. Первое марта, Пепельная Среда. Пасха скоро. Очередная весна…

Когда кандалы со стуком обвалились на пол, Гуго осторожно поднялся и медленно вышел из камеры. Дождался, пока конвой встанет по обе стороны за плечами, и медленно пошёл по коридору. Как идти в часовню, он помнил с закрытыми глазами. Сколько раз ходил, знал бы, в каком виде пойдёт однажды…

Войдя, поднял звякнувшую цепью руку в крестном знамении. Глаза против воли окинули часовню хозяйским взглядом. Половина утвари и убранства как исчезла в первый год, так и не появилась, да и убирали тут не так тщательно, как в былые времена, грязновато. Гуго за настолько дурно выметенный пол три шкуры спустил бы. Впрочем, какая теперь разница… Он опустил глаза и до исповедальной кабинки прошёл, не поднимая больше взгляда. Медленно, щадя колени, опустился на лавку. За резным окошком мелькнула часть одеяния священника, можно начинать.

Гуго разомкнул губы и равнодушно обронил:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

— Господь да пребудет в сердце твоём, чтобы искренне исповедовать свои грехи от последней исповеди…

Гуго чуть приподнял ресницы. Голос другой, поменяли исповедника с прошлого года. Хотя и это не имело никакого значения.

— Моя последняя исповедь была…

Гуго надолго замолчал, продолжая смотреть в одну точку.

— Сын мой?

Гуго очнулся.

— А, да. Перед Рождеством. С тех пор мои грехи таковы: гнев и алчность. Убил крысу сапогом. Хотела разделить со мной трапезу. Ещё пожелал сдохнуть тюремному повару. Четырежды. Баланда совсем жидкая, ворует провиант, наверное.

— К-хм, сын мой, мне кажется, вы глумитесь над тайной исповеди.

— Говорю как есть, святой отец. Уверяю вас, в камере очень сложно грешить. Так что ни похоть, ни чревоугодие мне не грозят. Это все мои грехи.

— Гордыня! Гордыня — твой грех, сын мой! Смиренно принимай предначертанное. Молись истово. И, может быть, Господь простит тебе твои чудовищные прегрешения!

Гуго покосился в зарешеченное окошечко между кабинками. Это кто ж у него такой ретивый исповедник? Голос молодой, только-только из школы, выходит. Ну да, а тут надо исповедовать чудовище. Гуго горько усмехнулся. Острый слух молодого священника уловил смешок, и тот рассердился пуще прежнего:

— Смеётесь?! Напрасно! Рыдать горьким слезами и каяться надо! На что вы надеетесь? Все ваши командорства разгромлены давным-давно! Простой люд уже и не упоминает вас в разговорах, прошла ваша слава! Добытая с помощью Сатаны слава!

Гуго удивлённо приподнял брови: эк разошёлся!

— Но Враг рода человеческого не помог вам! Все ваши гнёзда разорены, а те еретики, коим удалось уйти, стали хуже гонимых зверей и для вас бесполезны! Вам ничем не поможет ни де Вилье, как крыса ускользнувший в ночи с сорока своими приспешниками, ни преступные монахи Сен-Леже, бежавшие из Франции всем командорством, ни еретики из Бургундии. Пройдёт ещё немного времени — и никто не вспомнит о вас! У людей короткая память!

Гуго распрямился и старался дышать ровно. После первой душной волны гнева, вызванной словами исповедника, накатило сначала отчаяние, потом недоумение, а потом… Зачем священник говорит ему это всё, зачем перечисляет? Рассудок, погрузившийся в отчаяние и равнодушие, отказывался думать. Отвык. Священник хочет что-то сказать? Но он, Гуго, не понимает… Ум его не так остёр, как раньше. Гуго разомкнул сжавшиеся в линию губы и медленно произнёс:

— Разве я один грешен? А как же Магистр?

— Магистра исповедуют после вас. Не я, мой духовный наставник. Да и не знаю, смог бы я донести слово Божие до него… Вы же, напротив, всегда отличались умом и можете прислушаться к сказанному.

Гуго нахмурился, мучительно соображая. Да что же ты хочешь мне сказать? Ничего не успев придумать, он медленно проговорил положенное:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного.

— Бог, Отец милосердия, смертью и воскресением Сына своего примиривший мир с Собою и ниспославший Духа Святого для отпущения грехов, посредством Церкви Своей пусть дарует тебе прощение и мир. И я отпускаю тебе грехи во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Гуго машинально осенил себя знамением, продолжая думать над услышанным.

— Господь простил тебя. Иди с миром… И помни, о чём я сказал.

— Благодарение Богу.

Гуго вышел из кабинки и медленно направился к выходу. Так. Если он от отчаяния не повредился умом, то исповедник что-то ему сейчас сообщил. Что? Отчего не выразился прямо, допустим, понятно: вряд ли тайна исповеди соблюдалась. Наверняка их подслушивали. Мало ли, о чём проговорятся на исповеди настрадавшиеся сановники Ордена? Хорошо, с этим понятно. А Магистра исповедует не этот священник. Поэтому он попытался что-то донести до Гуго — в надежде, что Гуго сообразит, что именно, и передаст Жаку. Интересно, как?! Они же не в одной камере сидят! А! Если только вот прямо тотчас же он всё поймёт и успеет шепнуть это Магистру, которого как раз сейчас поведут в часовню на исповедь. Но что, Господи?! Что? Не такой уж и острый у него ум, выходит, как хвалил исповедник, затупился за ненадобностью… О том, что де Вилье спасся, да к тому же не один, слышать было отрадно, да ещё и бургундцы, и какое-то Сен-Леже… Не могут помочь, сказал исповедник. Это понятно, как им поможешь, если их охраняют, как монашка душу? Ну и что тогда? Почему он сказал «бургундцы» и «Сен-Леже»? Тогда уж бургундцы и фламандцы. Зачем так конкретно? Сен-Леже… Сколько их было, крохотных командорств по всей Франции! А такого и не припомнит. Хотя вроде слышал это название. Точно, слышал. Так ведь донесения из скольких командорств через руки прошли. А последние годы до катастрофы и вовсе все хозяйственные письма на Магистрова сыночка скидывал — пускай он горшки да шкуры считает. Л-л-лавочник! Самая его рабо…