Рыцарь Храма Соломона

Глава 87. Последний капитул Жака де Моле

Спроси кто Бертрана, как добрался он до дома, в котором обретался Эсташ, как объяснялся с чопорным киприотом, он бы не сказал. Как-то… Чуть ослабил с трудом удерживаемое внешнее спокойствие, лишь оставшись с другом наедине. Бертран стащил с головы шлем и устало, сгорбившись, опустился на первый попавшийся стул.

— Всё. Климент принял решение не встречаться с Магистром перед вынесением приговора. Даже не приехал, тварь. Столько времени кормил обещаниями… Кардиналы уже прибыли в Париж.

— Надежда умирает последней, крепись. Новые хуже старых?

— Не лучше точно, ты же понимаешь, никто не назначит в судьи наших друзей… Вот и толку от того, что они мрут, как мухи? — Намекаешь, что наш драгоценный патрон содействует мору среди церковников и легистов? — Не знаю. Возможно, оно само так сложилось, что во время процесса подряд умерли Сюизи, Ногарэ и Плезиан…

— Этот ещё, из Тулузы.

— Ага, и он. Все хорошо потоптались по Ордену во время процесса.

— И ты прямо думаешь, что Жослен их?.. — скептически протянул Эсташ. — Понятия не имею, может — он, а может, и нет. Только говорю — без толку. Новых уже назначили, новые вынесут приговор.

— Завтра?

— Да.

Эсташ встал и прошёлся по роскошно обставленной комнате из одного угла в другой. Апартаменты барона де Бриенна вполне позволяли не только с комфортом устроить гостя, но и ему самому принимать гостей. Эсташ (то есть великий воин Эрванд — герой и спаситель) не стеснялся пользоваться расположением барона. Впрочем, гостю не было до роскошной обстановки никакого дела. Эсташ участливо покосился на поникшего Бертрана, но слова утешения подбирались с трудом.

— Слушай… А что, по большому счёту, изменится? Постановили только заключение. Так они и так уже семь лет сидят.

Бертран оскалился:

— Не только. Вернее, не столько. Напротив Собора уже сколотили помост. Их выведут туда, всех четверых. И с помоста зачитают сначала обвинения, потом их признания, а потом приговор. Королю нужна окончательная победа — чтобы весь Париж слышал признательные показания магистра и великих бальи и вынесенный им приговор.

— Ну и что? Всё ведь уже было сказано.

Бертран скривился, словно от боли, и выдавил:

— Отец не смолчит, а архиепископ Сансский четыре года назад уже отправил полсотни человек на костёр за отречение. Он ведь тоже здесь — поганый братец Мариньи.

Эсташ с минуту колебался, говорить или нет, но потом решился.

— Бертран, послушай совета: не ходи завтра на Сите.

Бертран поднял на друга измученные глаза.

— Я не могу не прийти. Я там буду.

Эсташ качнул головой и промолчал. А что тут скажешь? И он там будет. Они все…

***

Кардинал хорошо поставленным голосом зачитывал обвинения и приговор. Жак отрешённо смотрел на раскинувшееся у ног людское море и слушал сотни раз обдуманнные пункты обвинения. Где-то там, в толпе, неузнанными, стоят те храмовники, которых королю не удалось ни поймать, ни уничтожить. Стоят и смотрят на них. Что ж, значит, Генеральный капитул Храма состоится.

Он повернул голову и глянул на стоявших рядом товарищей. Оба Жоффруа и Гуго. Верхушка Ордена. Ну, те, кто дожил. Пейро застыл и смотрел строго в доски помоста, Гонневиль тоже смотрел в пол, иногда коротко взглядывая на говорившего. Третий же собрат по несчастью отличался от первых двоих тем, что стоял распрямившись, с поднятой головой. Поймав взгляд магистра, приор Нормандии криво усмехнулся.

— Жоффруа, не надо, — одними губами проговорил Жак.

Де Шарне снова усмехнулся и непреклонно качнул головой. Он, по-видимому, тоже всё решил.

Пока осуждённые вели безмолвные разговоры, кардинал закончил читать свиток и замолчал. Пора?

Пора.

Жак прочистил горло и развернулся к толпе. Одновременно с ним это сделал де Шарне.

— Справедливо, что в этот ужасный день, в последние мгновения моей жизни, я раскрываю подлость лжи и даю восторжествовать истине. Перед лицом Господа и людей я заявляю и признаю, что, к своему величайшему стыду, совершил страшнейшее из преступлений!

Мариньи, удобно расположившийся недалеко от помоста, благосклонно кивнул. Магистр одарил его долгим взглядом и набрал в грудь воздуха — теперь только бы успеть сказать, пока палачи не поймут, что говорит он совсем не то, чего они ожидали, и не заткнут его.

— И преступление моё заключается в том, что я признался в тех постыдных и греховных деяниях, в которых с такой злобой обвиняют Орден. Сейчас истина вынуждает меня заявить, что Орден невиновен!

— Всё обвинение — гнусная клевета от первого до последнего пункта! — прокатился следом громкий голос Жоффруа.

Площадь словно замерла, кардиналы начали растерянно переглядываться. Жак заторопился:

— Я сделал первоначальное признание лишь для того, чтобы остановить ужаснейшие пытки на дыбе и смягчить тех, кто подверг меня им. Я знаю, какие пытки и какая казнь была уготована тем, у кого хватило храбрости отказаться от своих первоначальных показаний, но это не заставит меня подтвердить одну ложь другой. Я по доброй воле отказываюсь от жизни, которая уже стала мне ненавистна. На что мне она, если я получу её как плату за гнуснейшую клевету… *