Рыцарь-зверь для сиротки

Глава 11

- А-а-ах! О-о-ох! – это в тюрьме меня сначала встречают бурным криком радости, а через минуту – такого же яркого разочарования.

При слабом свете единственного огонька различаю, что в моей камере площадью с кухню в квартире-хрущевке, уже находится какая-то скромно одетая полная женщина. И понимаю, что она так бурно отреагировала на открывающуюся и закрывающуюся за мной дверь, а не конкретно на меня. Ну, очень бурно.

- Я - Мария, Иванова, то есть Франконская, - удается мне вставить несколько слов между очередным воплем и проклятием.

Женщина шмыгает носом и делает в мою сторону нечто, одновременно похожее и на поклон, и на приседание.

- Приветствую вас, уважаемая госпожа, - различаю я между ее всхлипами. – Меня зовут Лиз, к вашим услугам.

А, да, я же госпожа, даже в тюрьме. Остается понять, какие мне это дает преимущества. Но только собираюсь задать пару наводящих вопросов, как соседка по камере начинает отчаянно рыдать. Слезы текут потоком, и мне приходится ее утешать, слегка обнимая и поглаживая по покрытой белым (когда-то) чепчиком голове.

Понимаю, что если ее не успокоить, то в помещении скоро образуется лужа, а куча сена или соломы, наваленная посередине, от ее обильных слез или сопреет, или замаринуется.

Осматриваюсь – больше никакой обстановки здесь нет, вообще. Мама моя новая! То есть на этой беспорядочно наваленной куче заготовок для икебаны предлагается и сидеть, и лежать, и под нее же делать все стальное, что ли?! Без окна и даже вентиляции? Мысленно стону.

Может, здешние неприхотливые женщины легко привыкают к замене кровати, стула и унитаза сено-соломой, но я-то знаю про возможное нарушение осанки, аллергию и даже укусы разных насекомых, охотно живущих в таких растениях. Меня этому добросовестно учили на уроках ОБЖ (основ безопасности жизнедеятельности, если кто случайно забыл)!

И потом, разве можно держать в одном месте открытый огонь и легко воспламеняющиеся материалы?! Куда у них только пожарные смотрят? Испортят тюрьму, а скажут – заключенные сами виноваты.

Вроде бы немного утихомирилась моя соседка по камере. Усаживаю ее на солому, сама оставаясь на ногах, но, кажется, заранее начинаю чесаться сама, и даже подпрыгивать на месте, вспомнив, что на мне нет белья, а мне тоже скоро придется ощутить нежной пятой точкой все прелести грубых стеблей.

Кстати, мысль об укусах напоминает мне еще о кое-какой возможной неприятности. Беру с пола чашку со свечкой и обхожу весь периметр камеры, пристально осматривая ту часть стен, которую в приличных тюрьмах наверняка обшивают плинтусом. Потом несколько раз пинаю сено-солому и с облегчением бормочу себе под нос:

- Мышей и крыс здесь, похоже, нет.

- Нет, нет! В смысле, да, - тут же соглашается со мной соседка.

Похоже, здесь любой звук кажется громким из-за эха, которое отражается от каменных стен и потолка. Подслушивать, наверное, очень удобно, прямо из-за двери, – думаю я.

- Ох, у вас порвалось ваше прекрасное платье, госпожа! - вдруг всплескивает руками Лиза. – Я его сейчас зашью.

Ага, - думаю я, - вот и первое преимущество.

Она достает откуда-то иголку с ниткой и бестрепетно предлагает, ухватившись за мою юбку:

- Давайте вас разденем!

Я морщусь и отшатываюсь и от силы ее голоса, и от самого предложения. Ага, как же, - думаю. – Я разденусь, и обязательно кто-нибудь войдет, а у меня там… Может, нас специально подслушивают или даже заранее велели ей мне такое предложить. Нет уж.

- Зашивай прямо так, - разрешаю я, надеясь, что она все же не пришпилит ткань прямо к коже.

Лиз начинает орудовать иголкой. Похоже, шить она умеет не так шустро, как шевелить языком, но все же точно лучше, чем я.

Скоро я узнаю ее историю. Ее муж получил наследство, но воспользоваться ним не успел – приехали какие-то господа с закрытыми лицами, все в темном, в коже и мехах, и схватили его.

- Напрасно мой несчастный муж кричал, что у него есть бумаги, что он – единственный наследник. – взволнованно говорит она. - Его избили, бросили поперек седла и увезли!

Понятно, - думаю я, - местное средневековое коллекторское агентство работает, как я понимаю. Или рэкет.

- Кто-то сказал мне, что это были люди князя, - продолжает тараторить Лиза. – Я тут же бросилась в замок, потому что решила: мужа приняли за другого, я все объясню, и его отпустят. Но мне сказали, что он умер, и меня прямо из привратницкой отправили сюда! Разве так поступают с добропорядочными горожанами?!

А также с налогоплательщиками и избирателями, - мысленно продолжаю логический ряд я. Если все камеры в этой тюрьме такие же маленькие, как эта, и находятся под княжескими беспредельными хоромами, то заключенных могут быть тысячи, - прикидываю я.

- Нет, конечно, Лиз, ты ничем этого не заслужила, - считаю своим долгом успокоить женщину. – Я уверена, что скоро все разъяснится, и тебя отпустят. Не может же князь держать тебя здесь долго?

- Ох, может, он все может! – неожиданно переходит на шепот моя подруга по несчастью, и вот теперь мне становится тревожно. – Неужели вы отвергли князя?! Вам лучше покориться ему. Женщина по природе своей должна принадлежать мужчине. По рождению вы ему пара; раз он вас захотел - он своего добьется! Стучите же скорей в дверь, просите передать князю, что на все согласны, и вас тут же выпустят! А может, и меня.

- Я не сделаю этого! – теперь я почти перехожу на крик. - Как можно отдать свое тело тому, кто тебя похищает силой, врет в глаза, все извращает и пользуется гипнозом в личных целях! Он мошенник. Даже говорил, что якобы любит меня, - содрогаюсь от гнева. – А потом началось такое обращение, что… Ничто не может служить оправданием подобного скотства! Я думала, что самым ужасным было то, как меня похитили и везли сюда, а здесь у вас, я смотрю, еще «веселее». Я поклялась себе никогда в жизни больше не мириться с чужим прикосновением, если оно мне неприятно…