Рыцарь-зверь для сиротки

Глава 20

Да еще и подкидыш! Ничего себе! В нашем детдоме, как, наверное, и в других, существует негласное разделение среди детей по статусам. Администрация пытается с этим справиться, по-хорошему и по-плохому, но с переменным успехом.

Те «счастливчики», у которых родители были, но умерли или даже погибли - это высшая каста, элита, так сказать. Они к месту и не к месту вспоминают о своих предках, рассказывая в сотый раз истории их почетной гибели во благо стального человечества. Может, и привирают что-то, но все же. Конечно, им завидуют.

Кастой пониже идут те, у которых и сейчас есть живые папа с мамой или кто-то один из них, но лишенные родительских прав – алкашня всякая. Гордиться тут особо нечем, но разные бывают обстоятельства, и есть шанс хоть посмотреть на них, когда вырастешь.

Ну, и самые низшие, почти неприкасаемые – подкидыши. Это когда ты вообще непонятно кто, и неизвестно, когда тебя за ненадобностью подбросили незнакомым добрым людям, оставили на вокзале или вообще на помойке. Плакать хочется.

Меня, вроде бы, отнесли к первой категории. Но тот факт, что в свидетельстве о рождении нет отчества, фамилия и имя слишком распространенные, а знакомых моих родителей мне не удалось разыскать в соцсетях, вызывает даже у меня множество вопросов. Иногда я думаю, что сотрудники дома малютки просто пожалели меня, сочинив легенду. Поэтому никогда и не задирала носа.

Сейчас я держусь на карман, смотрю на Адена и пытаюсь представить его новорожденным - маленьким и слабым, оставленным матерью на ступенях церкви, из-за отсутствия вокзала. Той самой церкви на площади, в которую я безуспешно пыталась войти… и не могу.

Не потому, что сложно представить этого гиганта младенцем. Просто я не верю, чтобы беспомощного ребенка, отмеченного такими страшными знаками на лице, что их приходится скрывать, оставили одного! Его бы сразу признали нечистой силой и сожгли на ближайшем костре. Это неправда, - решаем мы с карманом.

Теперь мы вспоминаем, как Аден произнес то, что произнес - это не было привычно-равнодушно. Мне почудился вызов в его словах. В ответ признание, что я княжна, он назвался подкидышем, словно принцем. Он или обманывает, или обманут сам.

Мы с карманом вообще впервые слышали, чтобы в этом мире кто-нибудь добровольно признавался в таком. Либерализмом в этом вопросе здесь и не пахнет. Но Адена так боятся, что он может себе многое позволить. Видимо, этот человек жесток к себе и другим. Пренебрегает всем, чем дорожат люди из поколения в поколение.

Такой ответ в самый раз подходит ко всему тому, о чем говорила Лиз, и к его непристойно выставленному напоказ заросшему волосами телу, - гляжу на него искоса. - Это полуголый человек другой породы с вывернутой наизнанку моралью. Ну и попутчик у меня! Как меня угораздило?

Я снова чувствую страх и понимаю, насколько он другой, чужой. Правая рука Генриха… Непроизвольно пытаюсь нащупать за поясом нож, который отдала. Мне делается не по себе, чувствую нарастающий ужас и панику, как перед позорным столбом.

Невыносимо хочется избавиться от компании этого человека, как и от общества его господина. Я испытываю возмущение и желание сейчас же, немедленно убежать, скрыться или даже ударить.

Аден скользит по мне мимолетным взглядом, поднимается и уходит по своим делам. Я нервно оглядываюсь, удивляясь, как быстро он скрылся из виду.

Его нет достаточно долго, и я успела немного остыть и даже забеспокоиться. Куда же я без него? Вот, наконец, он идет. Я еще раз вглядываюсь в него - нет, он нисколько не вызывает сочувствия; он другой, ему этого не нужно. Вспоминаю, что я отношусь к первой категории.

- Почему ты говоришь со мной, как с равной? Говори «вы» и «госпожа»! – говорю я требовательно, решив сменить тактику; а вдруг прокатит?

- Да, госпожа, - отстраненно, как всегда, отвечает он.

Вот готовой покорности от этой горы мышц я даже не ожидала! Хмыкаю про себя и продолжаю допрос:

- Ты всегда так «скромно» одеваешься?

- Зимой я ношу плащ, госпожа. - Он поднимает собранный узел. - Я не смогу больше рассказать о себе ничего интересного. Мы должны далеко уйти сегодня. Сделаем большой крюк, пойдем на северо-запад, пока не выйдем из княжества, - на прямом пути слишком опасно. В деревни заходить не будем, здесь везде доносчики. Безопаснее идти лесом, пешком. Если будет трудно, достану лошадь. Госпожа.

Он монотонно произносит эту длиннейшую речь и двигается вперед в полной уверенности, что я побегу за ним! Да, я торопливо натягиваю туфли, кое-как их завязываю и спешу вдогонку.

Чувствую, что в какой-то мере Аден поставил меня на место. Одно дело находиться в обществе, хоть даже в детдоме, где четко прописана лестница взаимоотношений, и совсем другое - в лесу, где я, конечно же, должна слушаться его - опытного проводника.

Кроме того, вспоминаю, что я первая заговорила с ним доверительным образом, как княжна с рыцарем, наверное - так у меня получилось. И он так же мне и отвечал. Но тогда я считала, что он, со своими достоинствами, почти равный мне, то есть княжне! Что-то я запуталась.

А если его лишили звания рыцаря за какое-нибудь правонарушение?! - вдруг думаю я и даже на секунду останавливаюсь. Шарю глазами по фигуре Адена, вспоминаю, что и как он говорил и делал, трогаю карман и понимаю: не просто так я приняла его за рыцаря.