Рыцарь-зверь для сиротки

Глава 25

Во-вторых, я поняла, что время, когда две наивные девушки делились надеждами на великую любовь, кончилось. Я точно имею реальное представление о том, что это такое - любовь мужчины, понимаю всю ее бешеную животную похоть вместе с амбициями и жадностью.

Так вот для чего, возможно, я оказалась в этом мире – чтобы объяснить Гертруде и другим таким же молодым дурочкам, что женщины для мужчин – ничто. Или, если очень повезет, мы для них - всего лишь средство достижения цели!

Рыцарское обожание дамы было выдумано, чтобы обмануть, а забота - чтобы лишить женщину свободы. Так называемые нежные чувства придуманы миром мужчин только для удовлетворения своих потребностей!

Сильная половина человечества хотела бы, чтобы мы были куклами - красивыми, удобными, улыбающимися игрушками, запертыми в простых или позолоченных - если очень повезет - коробках!

Лично я никогда больше я не поверю мужчине, как бы он поначалу ни старался быть ласковым. Даже другу прежней Марии Рихарду, - ожесточенно решаю я. - Мне достаточно будет вспомнить, во что превращает мужчину похоть, однажды кем-то издевательски названная любовью.

Нет, я окончательно избавилась от иллюзий там, в покоях Генриха, и никому никогда не скажу этого самого слова – «любовь», - обещаю себе, - просто для того, чтобы не врать. Потому что не существует на самом деле того, что это слово должно было бы означать!

Женщины часто говорят о том, что вышли замуж и этим счастливы, но меня больше не обманешь! И мечтать о том, чего не бывает – это глупо. Мне от прежней Марии достались отец, мать и близкая подруга; больше мне никого не нужно, - подвожу итог я. – А тот, кто решил, что женщина обязательно должна сделаться собственностью мужчины, пусть идет лесом!

Когда вернусь «к себе» домой, я стану жить, как маленькая девочка, я никому чужому не поверю! Никаких женихов! Пусть хоть считают меня дурочкой, я постараюсь просто быть безмятежно счастливой, сама по себе.

Я даже приободрилась от этих мыслей и быстрее пошла в сторону Адена, который остановился меня подождать. Но тут же я ощутила горечь. Вот как разбиваются мечты. Получается, лучшее осталось в прошлом, - никто не ждет меня в будущем, никому там я не нужна.

Пожалуй, самое страшное из всего, что со мной произошло у Генриха – то, что я потеряла веру в любовь, - тоскливо говорю себе. Если вокруг только обман и притворство, зачем тогда солнце, луна, звезды? Для чего люди просыпаются по утрам? Любви не существует… Поэтому небо сделалось еще серее, а моросящий дождь - холодней.

Впереди неглубокий, но длинный овраг. Вниз я как-то спустилась, а наверх - не получается. Подошвы скользкие, ноги разъезжаются, трава не держит, лицо уже совсем влажное. Мой проводник возвращается, приседает и протягивает мне сверху руку.

Я затравленно вытаращиваю на нее глаза и качаю головой. Сейчас отчетливо вспомнилось, без всякого зеркальца, как в городе на площади какая-то женщина кричала: Аден взял ее за руку, и вся ее ладонь покрылась язвами, словно от ожогов, а через год у нее родилось чудовище.

При других обстоятельствах я бы не поверила этому, но сейчас… Мужчина сверкает на меня глазами и уходит. Несколько долгих минут я думаю, что он бросил меня, и начинаю поскуливать от отчаяния.

Но он возвращается и протягивает мне суковатую палку. Я судорожно хватаюсь за нее и торопливо лезу вверх, но тут - о, нет! – я путаюсь в подоле, рука соскальзывает с мокрой деревяшки, и я грузно съезжаю вниз. А при толчке о землю острая боль пронзает щиколотку.

Я сажусь прямо на мокрую траву, схватившись за туфлю, и такое отчаяние чувствую вдруг, что начинаю рыдать в голос. Аден спускается ко мне:

- Где болит?

Показываю.

- Ты ведь можешь пошевелить ногой, да? - значит, ничего страшного не произошло, - говорит он спокойно и уверенно, словно врач и предупреждает, что отойдет ненадолго.

Скоро он приносит листья какой-то травы, мнет их и велит наложить на больное место. Я угрюмо слушаюсь, потом так же покорно оборачиваю щиколотку лопухом и туго обматываю пояском рясы. Боль и правда уменьшилась, но наступить на ногу все равно невозможно.

Я сижу, сжавшись комочком, и трясусь от холода, несмотря на лето. Рядом со мной сочился ручеек, стекая со склона. Аден наклоняется надо мной:

- Мария, здесь сыро, можно застудиться. Если я срежу две палки, ты сможешь подняться наверх?

- Нет.

Точно нет, - понимаю я, – с двумя здоровыми ногами и то не смогла этого сделать.

- Близко нет деревни; ты подождешь, пока я найду лошадь? – Аден продолжает подбирать варианты.

- Нет, я боюсь оставаться одна! – я это сказала, вырвалось само; не такая я уж храбрая, выходит.

- Я могу понести тебя.

Я отшатываюсь от него и попадаю ногой прямо в ледяной ручей. Чувствую, что снова плачу и горько шепчу, что не дойду никуда, умру прямо здесь.

- Закутайся в рясу и ничего не бойся.

Он терпеливо уговаривает меня некоторое время, потом просто берет на руки под спину и колени. И я не сопротивляюсь! Даже не замечаю, как он выбирается наверх. Похоже, я тихо плачу и невольно плотнее прижимаюсь к его широкой груди, мощно излучающей тепло, словно печь или инфракрасная сауна.

Вскоре и дождик прекращается. Согревшись, от мерного покачивания я, похоже, заснула.