Рыцарь-зверь для сиротки

Глава 27

Просыпаюсь перед рассветом – немного замерзла. Приоткрыв глаза, понимаю, что лежу одна, что дождь кончился, а небо совершенно очистилось и расцветилось чудесными мягкими красками: желтовато-зеленоватыми, розовыми и всех оттенков цветущей сирени. Пахнет свежестью травы и мха; подают голоса птицы.

Собираясь отдыхать еще, я привычно ищу глазами своего охранника. Он сидит спиной ко мне у тлеющего костра. Но не просто сидит. Меня поразило то, что он делает - медленно, но безостановочно мотает головой из стороны в сторону, обхватив себя руками за плечи, ссутулившись и вздрагивая - так, как будто случилось какое-то непоправимое несчастье.

Непонятное сразу же пугает меня. Сон мгновенно улетучивается. Я натягиваю ненавистный капюшон и на цыпочках выбираюсь из шалаша, собираясь разобраться в происходящем.

Прохожу несколько шагов, даже забыв про больную ногу, когда поняла, что Аден меня заметил, но не повернулся. Он замер и выпрямился; я слышу короткий вдох и сейчас же равнодушный голос:

- Что случилось?

- …Ничего, - не нахожу, что ответить.

Я хотела задать именно этот вопрос. Подхожу, сажусь у костра и всматриваюсь в Адена. Он выглядит совершенно обычно - сидящая каменная стена. Неужели показалось?

Мне немного полегчало, но до конца успокоиться не могу. Поэтому сажусь прямо перед ним и протягиваю руки к теплым углям, то озираясь по сторонам, то в упор глядя на своего проводника.

Он словно не замечает меня. В его неподвижности есть что-то неестественное: ведь сидя друг напротив друга, сложно не встретиться взглядами, если нарочно не останавливаешь себя. Мне начинает казаться, что проводник что-то важное знает, но просто мне не говорит!

- Скажи, пожалуйста: что происходит?! – я буквально взмолилась.

- Ничего, - теперь отвечает он.

И опять этот механически-однообразный голос! Вежливо-бесстрастный, уверенно-бесчувственный. Да, - вспоминаю, - он же не ощущает боли - самого сильного из чувств - а значит, не чувствует вообще ничего!

- Ответь, прошу, для меня это очень важно, - настаиваю я, рискуя услышать в ответ грубость. - Вот только что ты делал вот так, - показываю на себе, - словно что-то ужасное случилось!

Мужчина скользит по мне мутным взглядом и произносит совсем медленно и сонно:

- Вечно мне видятся кошмары…

- У меня страшные сны бывают, когда что-нибудь болит, - хочу разговорить его. - У тебя, наверное, руки болят - ты так долго меня нес! Сегодня я пойду сама, только, на всякий случай, буду почаще останавливаться, - мне кажется, что он вот-вот заснет.

- Нет, давно уже не болят, - отвечает он и приподнимает развернутые и согнутые в локтях руки.

Смотрю - с внутренней стороны от ладоней до подмышек его руки покрыты полосой жутких шрамов.

- Когда меня учили терпеть боль, было запрещено стонать или кричать, я мог только смеяться вместе с ними… Однажды я застонал и в наказание жил один в лесу почти год. Мало что бывает хуже, - равнодушно сообщает он и продолжает:

- Еще как-то раз боль была такой, что я понял - если сейчас же не перестану чувствовать, то просто погибну…

Я смотрю на него с ужасом. Даже сначала решила, что он пьяный, но тут же понимаю, что нет, что именно сейчас он искренен. Аден криво усмехается; далее ровный голос дается ему с заметным трудом:

- Конечно, я сильный, все могу выдержать. Но ты же не такая, как они! Разве случалось, чтобы я забылся? За что ты?..

Он снова пару раз мотает головой, потом стискивает кулаки так, что костяшки побелели, судорожно глотает ртом воздух и в после всех этих телодвижений говорит и смотрит более осмысленно:

- Я напугал тебя. Похоже, еще не совсем проснулся. Под утро мне часто мерещится всякий бред, а ты сразу и поверила! Забудь! - командует он. - И лучше никогда меня не расспрашивай. Иди спать, еще очень рано.

Я послушно возвращаюсь в шалаш и ложусь, но, честно говоря, так поражена, что не могу закрыть глаза. Скала пошатнулась! Аден, которого называют чудовищем и приписывают жуткие преступления, который не боится никого и ничего - переживает!

Правда, он постарался сгладить впечатление; и какое у него самообладание! - еще немного, и я поверила бы, что мне показалось. Ни разу не случалось мне видеть проводника с поднятыми руками; похоже, свои шрамы он не выставляет напоказ.

Но главное то, что я чем-то обидела его. Чем?! Наверное, тем, что побоялась в овраге принять его помощь - взяться за руку - больше я ничего не могу вспомнить. И он ставит эту мелкую обиду в один ряд с пыткой!..

Я содрогаюсь. Что с ним сделали? Мне вспоминаются жуткие методы Генриха – и хочешь забыть, а никак. Это не мелкие издевательства в детском доме. Адена пытали. Свои. Много раз. И называли это учебой, - ему изуродовали представление о добре и зле. У него не только руки, у него душа в шрамах, - отчетливо понимаю я.

На минуту представляю, что это меня сейчас будут пытать, точно так же, как вчера, и завтра, и еще бесконечно долго потом. Какая-то свирепая личность скручивает мне руки и тянется с ножом или раскаленными клещами, не спеша примеривается и…

Мои глаза наполняются слезами. Какая жестокость! Как Адена заставили вынести это - обманом, силой? Для того, чтобы в такой момент смеяться, должен был перевернуться весь мир. Или мир в душе. Никто не может всегда сдерживать себя, когда-нибудь и этот железный человек себя отпускает. Тогда, очевидно, и случается все то, о чем говорят.