Рыцарь-зверь для сиротки

Глава 34

- Что случилось? – шепчу, ложась рядом и стараясь одновременно смотреть на преследователей и на Адена.

Но он не отвечает и не шевелится. Наклоняюсь над ним и вглядываюсь: глаза закрыты, а губы синюшного цвета. Что с ним такое? Да он же ранен! – вспоминаю я.

Поворачиваюсь и смотрю на его ногу. Какой ужас! Из-под разрубленной надвое штанины на бедре виднеется огромный разрез с вывернутыми алыми краями.

Оттуда не переставая сочится кровь. Вообще удивительно, что он бежал с такой травмой! И еще несколько рваных ран вижу на его ногах и груди – похоже, от когтей собаки.

Хватаюсь за голову. Что же я натворила?! Зачем потащилась в этот несчастный город? Пререкалась, стараясь отстоять свои права – для чего?! Теперь из-за этого нас преследуют не наугад, а буквально по пятам, и Аден тяжело ранен.

А ведь он не оставил меня, даже когда я обвинила его в предательстве и собиралась скрыться одна. Он ни разу не сделал попытки оправдывался, просто еще раз спас мне мою жизнь! Я хлестаю себя по щекам. Если бы можно было взять на себя часть его боли!

А если он умрет? – ужасаюсь я. – Из-за меня. Ему нужна помощь местного лекаря! Но сначала, я знаю, - надо скорее наложить повязку. Что они здесь используют в качестве атисептика? – кто знает. Хорошо только то, что ему пришлось выкупаться – а значит, промывать раны не нужно.

Пригнувшись, я стаскиваю с себя мокрую рясу и приподнимаю подол платья. Под ним на мне надета нижняя юбка, все еще довольно чистая и щедро вышитая белыми по белому. Потихоньку отрываю от нее несколько полос и вешаю их себе на плечи, чтобы быстрее просушить.

Как его перевязать? Аден, конечно же, невероятно тяжелый. Кроме того, мне все время нужно помнить, что передо мной - мужчина, и ни в коем случае не нарушить дистанцию. И он тоже об этом помнил, - вдруг понимаю я. – Мне кажется, даже сегодня, в этой бешеной скачке он ни разу не коснулся моей кожи, как и обещал.

Меня слегка подташнивает, - раньше вблизи я не видела настолько серьезной раны. Стиснув зубы, накладываю край бинта.

Аден словно только этого и ждал, - тут же приходит в себя, отодвигается от меня, скользнув взглядом, и пытается встать, помогая себе руками. Нет, ему, похоже, сразу опять делается плохо, - и неудивительно: столько крови потерял. Полулежа он опирается спиной о склон и смотрит туманным взглядом на меня.

- Я не могу идти. Дождись темноты и направляйся выше по течению, там река шире, но мельче. Плыть придется только в середине, совсем немного; ты неплохо плаваешь, - он говорит очень тихо и медленно. - На том берегу иди в сторону заката; через пару часов будет селение - прислушайся, где запоют петухи. Там найдешь кого-нибудь, кто проведет тебя дальше.

Я так и стою рядом с ним на коленях с бинтами в руках и качаю головой, чуть не плача:

- Нет! Если я пойду туда, то только за лекарем. Тебе нужна помощь!

- Обойдусь, не в первые. И, если меня найдут, особо плохо не будет; ты себя должна спасти.

- Ни за что! Это Генрих пытался меня убедить, что я могу бросить в беде или растоптать кого угодно, лишь бы мне было распрекрасно! - с горечью вспоминаю я. – Нет, я никогда не была такой раньше и не собираюсь ей быть теперь. Да, я тебе не доверяла, и теперь ты раненый и слабый. Скажи, ради Бога, чем я могу тебе помочь?!

- Тем, что уйдешь в сумерках, - отрезает он. - А пока стоит развести огонь.

Аден подсказывает, и скоро в самом низком месте под нашим холмом загорается крошечный костер совсем без дыма. Я приседаю возле огня так, чтобы с одной стороны меня грело солнце, с другой - костер. Одежда быстро высыхает.

Раненый осторожно садится и трясет головой.

- У тебя есть игла. Вдень нитку покрепче.

Я решаю, что он хочет зашить штанину. Хорошо, что меня это сделать не просит. Но где я ему возьму нитку? Та тоненькая пряжа, что вылезает сама собой из разорванной нижней юбки, ничего не сможет удержать.

Тут я вспоминаю способ, которым мы в детдоме штопали колготки - можно шить собственным волосом, он крепкий и почти незаметен в шве. Так как у меня теперь опять роскошная шевелюра, я великодушно вытягиваю из косы пару длинных волос, вдеваю их вместе в ушко для крепости, завязываю узелок и протягиваю Адену. Смотрю, он кладет иголку острием на угли, выбирает горящий сучок и говорит:

- Следи за тем берегом; если кто появится, скажешь.

Я выглядываю из-за холма и сейчас же поворачиваюсь, - кажется, я догадалась, что Аден собирается делать! Чуть не кричу:

- Там никого нет!

- Тише. От-вер-нись, - чеканит он и хладнокровно дожидается, пока я основательно устроюсь спиной к нему.

Я смотрю вперед, но безуспешно пытаюсь уловить сзади стон или другой звук, который может издавать человек, обжигающий огнем и сшивающий иголкой без анестезии собственное тело. Я то и дело содрогаюсь, словно это мою кожу пронизывает сталь. Ужасно, что Адену приходится терпеть такие мучения, но еще страшнее, если он совсем ничего не чувствует, как бездушный камень. Наконец, он зовет меня:

- Мария, справа от тебя растет трава с широкими листьями.

Срываю и подаю траву, стараясь не смотреть на его ногу; зато на глаза попадается дымок, исходящий от рваной раны на груди. Аден жует листья и накладывает их на шов.