Рыжая. Сговоренная невеста.

И по усам текло, а в рот не попало

Так вот, отправили меня к тётушке Марфе Захаровне. Она строгая была, но справедливая. Так говорили. После смерти матушки, которую, надо отметить, я совсем не помню, поместили меня в сиротский дом. Потом в академию поступила, и уже девятый год как учусь в ней. Осталось-то совсем немного. Практику сдать, потом экзамены сложные комиссия принимать будет, и по распределению отправят куда-нибудь...
Тётка ко мне никогда не приезжала, и я даже не знала, как она выглядит, и первый раз я её увидела, когда поступила в академию. Росту среднего, фигурка ещё ладная, седая уж вся, с толстой косой и глазами карими, в красивом синем платье, вышитом глазурью.
— Ведьм становится всё меньше и меньше, так уж вы, дорогие избранные, не посрамите честь академии и учитесь прилежно на благо нашего королевства! — Тётка вещала с трибуны зычным и немного скрипучим голосом. Потом обходила строй, грозно смотря на каждую трепещущую адептку. По мне она лишь мазанула взглядом и пошла дальше. Как будто меня и не было...
Так вот, любви меж нами не было, однако родственницей она моей официально считалась. Хоть со мной она не ласкова была и разозлить меня хотела нарочно, всё задания посложнее для меня выбирала. Отправит дрова рубить в лес, воды натаскать, курятник почистить, пиявок в ледяном пруду ситом и голыми руками изловить… Так я уж топорик из рук не выпускала. Так и висел он у меня за пояском в чехле.
А мне что? Обижаться права не имею. Я молодая, должна родственнице пожилой помогать — так она мне и сказала. От меня не убудет… И вправду родственница. Я всё думала: может, смогу у неё про мать свою выспросить? Ведь наверняка колючка такая знала всё. Ни одного фото с родственниками я у неё не нашла. И разговоры все она пресекала сразу. От меня с детства скрывали, где мать и что случилось. Даже могилки не было… С сиротских домов обычно все волчатами выпускались, но мне повезло очень, и была у нас воспитательница — тетя Нюра — добрейшей души человек. У неё дочки в войну погибли, и она добровольно ушла в приют с сиротами заниматься. Многому научила, и в том числе зла людям не делать, обиды в сердце не держать, а на помощь спешить всегда... Кто-то из ребят её слушал, а кто-то и нет, и в молодом возрасте подлецами становились... Один раз напали на меня, поколотить хотели, просто так, чтоб знала своё место, так из меня откуда ни возьмись такая сила вышла, что все мальцы поломанными оказались... А я заснула на три дня и как в горячке была. Вот после этого случая и приезжала ко мне бабка.
Я тогда поняла, что сердиться и обижаться ни в коем случае мне нельзя, и из любой ситуации для себя только хорошее выносить — сильно боялась навредить людям. Тётушка приняла неохотно, указала на тюфяк в кладовке. Постепенно стала смотреть, как я умею лечить и ворожить. Советов не давала, но на приёме разрешила присутствовать. Вот я одним глазком смотрела, как она людей лечила, хворобы заговаривала, и присматривала новые шепотки да песни колдовские. Иногда помогала, когда разрешала. Видела я, что нравится ей, как я лечу, но не хвалила меня, чтобы не зазнавалась…
И вроде бы оттаивала моя тётка, вроде бы я ей приглянулась, но уехала она на Рождество к подруге своей в соседнюю деревню, а мне велела припасов на ярмарке купить.
— Да если кого полечить нужно, чтоб не мешкала. Смотри мне! — сказала она на прощанье.
Утром, проснувшись и сладко зевнув, я поняла, что проспала. До ярмарки ещё ехать час. Мы же не в деревне живём, а в лесу. А снегу навалило...
Умылась я по-быстрому, лыжи приладила — и бегом. Кошель на пояс повесила, рядом с топориком.
Уж ярмарка в полном разгаре была, когда я примчалась. Со всей области народ съехался. И скоморохи тут, и кондитеры, и кузнецы, и ремесленники всякие, и каких только товаров нет!
Палатки нарядные стоят на центральной улице у сельсовета, народ весёлый ходит, с соседних деревень приехали гости и купцы и себя показать, и товар продать, и самим чего-нибудь углядеть. Скоморохов переодетых много — в трубы дуют, на дудочке играют, людей потешают. Погода хорошая стоит: снег мести перестал, солнышко вышло, и не так холодно. Девкам можно покрасоваться — платки тёплые снять, у кого бусики на шее заиграли, у кого серёжки в ушах поблёскивают. Ну и парням удаль показать и перед барышнями, и друг перед другом.
Посередине площади столб стоял высокий, весь в ленточках, а на нём на самом верху сапожки женские из мягкой кожи — моя мечта. Ну, парни, раздевшись, пробовали свои силы. За полдня никто не достал. А девчонки ходят, сапогами любуются, парней подстрекают.
Так, кто поумнее, орешков засахаренных кулёчек купит и под локоток девицу подальше от столба уводит. А кто посмелее и поглупее — так лезут наверх. Только всем известно: когда такие дорогие подарки, значит, никто не вытянет.
А сапожки чудо как хороши… Залюбовалась я. Хоть сама лезь!
Купив всё по списку для тётки у Петра Антипыча, прикупила на свои грошики от стипендии два леденца и не утерпела — один сразу в рот засунула. Сладко-то как...
Хожу, радуюсь, по сторонам головой кручу — и не заметила, как, засмотревшись на красивый пуховый платок, врезалась в скалу.
Поднимаю глаза, а он смотрит с хитрым прищуром. Красивый такой… Но видно, что не местный — у нас таких красавцев не сыщешь. Мой петушок на палочке аккурат к его белому бекешу налип, а он и не заметил.
— Смотри, куда прёшь! — гаркнул мне друг его и быстрее отвёл его от меня.
С ним человек десять парней было — и все не наши. А я стою, лоб тру и вслед ему смотрю. Огромный, с белыми волосами и глазами такими синими, что смотреть хочется не отрываясь... Бекеш белым мехом куницы оторочан, штаны шерстяные дорогие и сапоги из мягкой кожи... Хорош... И мимо... Эх. Да как на меня взглянешь-то в ватных штанах и латаной телогрейке...
Но настроения мне это не испортило, о парнях я мечтать не смею, и я пошла взвар сахарный пить да сбитень. Ох, вкусный он у Марьи-искусницы!
Марьюшка у нас мастерица на все руки была: и красивая, и хозяйственная. Да вот сватов отец не принимал — говорил, рано ещё. Уже двадцать лет — скоро перестарком станет. Так дочь любил, что никому, решил, не отдавать.
Мать её недавно у моей тётки была, та ей нагадала, что в этом году замуж выйдет.
Вот смотрю я на дядьку Пашу, как он с дубиной около дочки стоит, так и не верю, что сбудется.
— Эй, Марья, хороший денёк какой! — подошла я к ней.
Она в красивой рыжей шубке, в красном шерстяном платке с кистями до пояса, а сапожки у неё такие же, как на столбе висят…
— Налей мне, Марьюшка, сбитня на грошик, очень он у тебя вкусный.
— Привет, Вася. Сейчас. Видал, как парни с ума сходят? Ты бы посмотрела на Серго — у него вся грудь в занозах была, а рубаха в крови. Вот только что подходил к нам. Хороши, видать, сапожки, — засмеялась она.
Марья налила мне самый большой стакан. И только пить я собралась, как услышала покашливание сзади. Обернулась — стоит мой великан и поперхнулся чем-то, видать, слюной, так на Марью смотрел.
— Держите, попейте, легче станет. Давайте я сзади похлопаю, — и отдала ему стакан с тёплым сбитнем.
Пока он пил, я по спине похлопала, погладила и чувствую — руку не оторву, словно прирастаю. Бежать надо... А он на меня своими синими глазюками, словно замороженный, смотрит и только моргает. Ладно, пусть Марьей любуется.
Помахав рукой, крикнула Марье:
— Пока! Пойду посмотрю, может, ещё кто вытянет красивые сапожки, да занозы у ребят повыдёргиваю, а то завтра примчатся.
— Так ты же сбитня хотела, налить ещё?
— Нет, расхотела уже, благодарствую, — сказала я, вспоминая, что уже лишь пара грошиков в кошеле осталась.
Марья улыбнулась мне и ничего не сказала — ярмарка для неё самое жаркое время.
Я пошла парней осматривать и нашла Серго. Он уже выпил горячительного и был весьма расстроен. Занозы от моего заговора быстро вылетели, я велела водкой смазать и направилась к столбу посмотреть ещё охотников. Только он водку внутрь дальше закидывал, пока отец его не видел.
Как раз в это время великан лез за сапогами. Я аж глаза закрыла: если такая гора рухнет на землю, то кости его долго собирать буду. Но он оказался очень ловким и под дружный смех друзей достал сапожки, благополучно слез со столба.
Эх, получит Марья ещё одни красивые... Я уж тут не нужна, сказала я себе и пошла домой, а то уже начало смеркаться, а путь не близкий.
С Петром Антипычем я договорилась: он завтра вечером домой поедет и завезёт мне мешок муки и мешок картошки. Ещё масла и всего по мелочи. Тётка, надеюсь, довольна будет.
Лыжи я надевать не стала и тихонько пошла пешком по проезжей дороге — так дольше, но зато вечер-то какой! Погода тёплая, белый пушистый снежок окрасился от закатного солнца в розовый цвет, а впереди и голубого, и жёлтого цвета отливает — как в сказке.
Вечерело, и весь лес до того красивый стал, что размечталась я о своём выпускном. Второй леденец в рот засунула и опять замечталась: представила себя на выпускном балу, в актовом зале. У нас на выпуске такой бал дают... Платье бы мне красивое... Помечтаю, как с красавцем огромным танцую. Тарлим та-та закружилась я с лыжами... Эх, получить бы диплом скорее! Может, в столице и найду своё счастье...
Иду я одна по дороге, и вдруг откуда ни возьмись карета летит.
Ну, думаю, ошиблись дорогой. Эта дорога только к тёткиному дому ведёт. Она им что ли нужна. Я остановилась и жду, может, подсказать чего надо.
Карета притормозила, и вдруг вместо «здравствуйте» мне на голову мешок надели, скрутили и в карету, связанную, уложили. А ещё кляп вставили, чтоб не орала.