Рыжее бедствие

Глава 1

Мирослава, 5 лет назад

Опаздываю. Бегу так, будто за мной черти гонятся. Или, что еще хуже, бабушка с очередной порцией наставлений о том, как «девушке из приличной семьи» следует себя вести. Рюкзак тяжело бьет по спине, внутри громыхает ноутбук — единственная ценная вещь, которая у меня есть. Ну, еще мозги, но их, кажется, в этой семье никто не ценит.

Но сегодня все изменится.

Я влетаю в ворота нашего поселка и несусь по аккуратной дорожке мимо стриженых газонов и чопорных особняков, которые, кажется, презирают меня так же сильно, как я их. Элитный коттеджный поселок «Сосновый бор». Звучит как название санатория для пенсионеров с большими кошельками. Здесь пахнет деньгами, высокомерием и вечными бабушкиными наставлениями, как мне правильно жить.

Бабушка. Отдельная песня. Вернее, целая опера. Тамаре Степановне 65 лет и она держит в ежовых рукавицах всю нашу семью, своих троих детей и троих внуков.

Я люблю ее, правда. Но ее любовь — это цемент, в котором меня пытаются замуровать уже восемнадцать лет. «Мирочка, не ходи туда», «Мирочка, надень юбку подлиннее», «Мирочка, тебе пора замуж за приличного мужчину, а то останешься старой девой с этими своими книжками». А ничего, что я только что школу закончила!

Спасибо, бабуль, но я лучше останусь старой девой с книжками, чем с кем-то из «приличных мужиков», которых она мне сватает. У них у всех одно лицо, один пробор на голове и одна мысль: «Как бы потратить папины деньги на новую машину, пока папа не передумал их давать».

Еще есть кузина Ульяна. Блондинка в ядовито-розовом. О, это отдельный вид насекомых. Вьется вокруг меня, жужжит, и все норовит ужалить. «Мирочка, а ты опять поправилась?», «С такой фигурой тебя точно замуж не возьмут», «Мирочка, а почему у тебя брекеты до сих пор»?

Замуж. Это слово в нашей семье звучит чаще, чем «здравствуйте». Я как-то посчитала: за один воскресный обед бабушка сказала его четырнадцать раз. Ульяна поддакивала пятнадцать. А ее мама, тетя Света, вздыхала шестнадцать.

Я больше так не могу.

Сегодня вечером у меня самолет. Я поступила. Сама. В Москву, на лингвистику. Вопреки всем, кто говорил, что «девочке это не нужно», что «надо идти на экономиста, как все нормальные люди», что «из Москвы ты приедешь никому не нужная, с дипломом, который можно только в рамочку повесить».

Повешу. Пусть висит. А я буду переводить древние тексты, пока они тут будут рожать детей и обсуждать, у кого какой ремонт в гостиной.

Только отец меня поддержал. Мой любимый папуля, тянущий на себе весь нелегкий бизнес нашей семьи.

От мыслей меня отрывает визг тормозов. Резкий, противный, как крик чайки, у которой украли рыбку.

Я подпрыгиваю на месте и чудом не падаю. Прямо передо мной, в сантиметре от моих коленок, замирает огромная серебристая морда. Машина. Дорогая. «Порше», кажется. Я в них не разбираюсь, для меня они все на одно лицо — наглые, квадратные и пахнут деньгами.

Из машины вылетает мужик.

Я не хочу быть грубой, но определение «мужик» здесь самое подходящее. Высокий, плечистый, в дорогом костюме, который, судя по ткани, стоит как годовое обучение в университете. Лицо злое, брови нахмурены, и смотрит он так, будто я ему должна миллион и только что убила его собаку.

— Ты совсем сдурела? — орет он. — Какого черта прыгаешь под колеса?!

И вот тут внутри меня что-то щелкает.

Весь день был тяжелым. Утро началось с того, что Ульяна спросила, не хочу ли я сходить с ней в салон красоты, потому что «Мирочка, тебе бы брови выщипать, а то они как гусеницы», и «укольчики в губы сделать не мешало». А напоследок обозвала меня рыжей толстухой и уехала по своим делам. Потом бабушка полчаса читала лекцию о том, что «девушка без высшего образования все равно что дом без фундамента, но с лингвистикой ты фундамент только для книжек заложишь, а семьи не построишь». В надежде, что я передумаю уезжать от них. Как же, я об этом мечтаю уже несколько лет. Не дождутся!

Поэтому сейчас я на взводе. Я — ходячая пороховая бочка. А этот тип в костюме за тысячу баксов — идеальная спичка.

— Это вам бы получше разуть глаза! — ору в ответ. Голос срывается, но я держу марку. — Я тут вообще-то по тротуару бегу! А вы носитесь как угорелый!

Мужик приближается ко мне. Теперь я могу его рассмотреть. И он меня.

И по его лицу пробегает такая волна... скепсиса, что ли? Он смотрит на меня сверху вниз, и взгляд его скользит по моей фигуре с такой небрежностью, будто я экспонат в музее уродств. Я знаю, что он видит. Рыжая копна, которая никогда не укладывается в приличную прическу, вечно торчит в разные стороны. Веснушки, которые бабушка называет «цыганскими пятнами» и предлагает выводить лазером. Очки в роговой оправе, потому что линзы — это неудобно, а операция — страшно. И брекеты. Самые прекрасные брекеты в мире, которые скоро снимут, но пока они здесь и сверкают на солнце, добавляя мне «шарма».

— Так, — говорит он тоном, от которого хочется спрятаться под лавку, но я не прячусь. Я вызывающе смотрю в ответ. — Я сейчас отведу тебя к твоим родителям и лично попрошу, чтобы тебе задали хорошую трепку.

Я даже рот открываю от возмущения.

— Да кто вы такой?! — выдыхаю я. — Чтобы меня трепать? Я вообще-то совершеннолетняя! А вы лучше потратьте время, чтобы ПДД почитать! Там на въезде знак — двадцать километров в час! Двадцать! А вы летели под сто!

Он прищуривается. Опасный взгляд. Такой бывает у людей, которые привыкли, что им никто не перечит.

— Ты еще учить меня вздумала? Малышка, я за рулем, когда ты еще в песочнице играла. Иди, маме пожалуйся.

Пауза. Он смотрит на мои волосы. Потом переводит взгляд на лицо. И выдает:

— Всегда говорили, что с рыжими лучше не связываться. Они скользкие, злобные, ядовитые.

О-о-о.

Ты серьезно? Ты сейчас реально использовал стереотип про рыжих? В двадцать первом веке?

Кровь приливает к щекам. Веснушки, наверное, становятся ярче. Брекеты начинают светиться от негодования.