Рыжий дракон: Вечная тема

Глава 8.2

 Трау

Как давно это случилось с ней? Как давно принцип "Или ты — или тебя" стал нормой, такой обыденностью, что даже кровь на шерсти уже не вызывала отвращения? Только каждый раз тянуло внутри, кривилась душа. Что бы не случалось, Трау всё равно старалась сохранить проблески здравого смысла и желания жить. 

Жить! Что угодно взамен, только бы захлебнуться в этом ощущении бурлящего движения вокруг! Цепляться за любой отголосок тепла, который можно только попытаться увидеть, ощутить! Превратить существование в надежду — всё будет, но не сразу. Любой путь тернист и однажды ей воздастся за всё. 

— Забудь своё имя, — сказал тот дракон, — Забудь всё. Для тебя существует только это место и, иногда, коридоры. Больше ничего. 

У неё была кличка, как у остальных в той многоспальной комнатке, в которую её определили. Редкие разумные существа, полукровки, эксперименты, химеры и все поголовно повязаны с Тьмой. Трау задавалась вопросом, что происходит и зачем их здесь собирают, но решила не вдаваться в подробности. Поддалась течению, отзывалась на свою кличку, но даже не пыталась воспринимать её как часть себя. Знала имена тех, кто учил и этого было достаточно. 

Дни сливались в дни, ничего не менялось. Им вечно напоминали какое место занимают в пищевой цепочке, чего стоят. За непослушание следовало наказание, но подобного пока удавалось Трау избегать. Привыкла привыкать, как бы это не звучало. Опустить голову, сложить лапки и ждать, ждать, ждать... Отголоска тепла, чего-то, за что можно ухватиться в этот раз, а его всё не было. Среди обитателей комнаты были и те, от кого пахло огнём — у таких всегда тёплые руки. Но каждый такой субъект напоминал о другом комке из оголённых нервов под неуверенными, робкими и нежными касаниями. Лисица цеплялась за образ янтарных глаз, рыдала, сжимаясь на кровати и ненавидела ошейник, который на неё повесили. 

За всю жизнь у неё вряд ли был кто-то ближе, чем Фиджи. Друзьями тех лисов можно было назвать с очень большой натяжкой, а таких... Таких, наверное, никогда не будет. Трау было плевать, как её зовут. Плевать, что она такое и какие опасности может таить в себе её природа — она просто тихо желала быть рядом, желала её. Фиджи понимала цакхи без слов, даже до отрезанного языка. Достаточно было жестов и взглядов, малейшего намёка. 

"Мне больно"

"Это он выдрал мне клок шерсти"

"Усни со мной, пожалуйста"

Фиджи являлась для неё кем-то вроде хаосита*(1) — ворвалась, разбросала привычную отчуждённость от всего и всех, заставила поверить в себя. Всё хорошо, наконец-то! Куда она может деться из этой пещеры? А потом, когда выбрались, Трау верила, что полукровка её не бросит никогда. Читала это в измученном взгляде и в поглаживаниях усталых рук. 

— Дайте хоть раз в любви захлебнуться, — одними губами, привычно не издавая звуков. 

Любовь? Дружба? Что из этого? Привязанность была какой-то не здоровой, но Трау решительно ощущала себя не правильной, сломанной всё это время. Ведь любовь существует между женщиной и мужчиной, она истинна и верна, а это...? Но как по другому назвать чувство щемящей радости, восторга и слепого доверия? Ведь ей было приятно, было хорошо даже просто находиться рядом и держать её за руку. Трау путалась, боялась, а сейчас нашла во всех этих мыслях спасение.

Уж лучше считать себя сломанной, разбитой и опустошённой, чем поверить в слова новых наставников. 

Они работали с каждым отдельно. Промывали мозги планомерно, проводя тончайшую работу с сознанием, выискивали тайные рычажки и желали создать себе во владение марионеток. Трау противилась. Иногда делала вид, что внимает, но мозгоправы в большей половине случаев распознавали ложь. 

И она снова не видела белого света, слова не грелась под лучами звезды, снова оказалась лишена свободы. Только этот раз отличалась — сказывалась слепая вера. За ней придут. Не может быть так, что её бросили, как убеждает треклятый мозгоправ. 

— У твоих друзей ведь был шанс хотя бы постараться отбить тебя, так почему они этого не сделали? — равнодушно говорил хорошо сложенный мужчина, — Вас ведь было четверо, а тебя ловили двое. Всего двое. 

Трау сидела и соглашалась, кивая. Конечно. Иногда голос проникал к ней в голову, тогда становилось почти невозможно ему сопротивляться. 

Захлебнуться. Жить. Тепло. Янтарные глаза.

Как могли её бросить? Как честная во всём рождённая пылать могла сбежать, оставив её? Там же были эти двое, мало ли что могло произойти...

— На тебя наплевали, Юрко, — убеждал голос. — Так не лучше ли служить тому, кто спас из под плахи, когда твои, так называемые, друзья, даже не почесались? 

Трау хмурилась и двоилась. Постоянно впадала в прострацию, плотно сжимая рукоять выданной катаны. Юрко — имя для не признанной никем, даже самой судьбой. Так в Крае называли тех, кого отринул сам Марон — покровитель воинов и милосердия. Быть Юрко — быть тем, кто стучит с социального дна. 

Фиджи и планы златовласого дракона, голос, любовь-дружба. Трау металась от одного к другому, судорожно пыталась понять где кончается ложь, а где начинается правда. Или наоборот? Хваталась мысленно за голову, кричала и жмурилась, сгоняя слёзы. В серых глазах: то сталь, то небо, то безмятежность.

"Что я такое?" — спрашивала в пустоту и не слышала ответа. Голос отвечал, что Юрко и Трау опять мотала головой, шарахаясь в сторону. 

Что-то подсыпали в еду? В воду? Мир иногда будто бы расплывался сам по себе, звуки отходили на задний план и лисица вымученно мычала, пытаясь найти опору у стен. Иногда казалось, что на самом деле она никуда не ходит, сидит на одном месте. Что нет коридоров, похожих смутно на гарпийские. Что всё это — часть какого-то безумного плана галлюцинации. И Трау опять путалась, скулила и звала тепло. Тепло не отзывалось, хотя иногда казалось — рука над головой знакомая, родная, а потом оказывалась — сон.