Рыжий и Полосатый

Рыжий и Полосатый

Утро на хуторе всегда начиналось одинаково идеально, словно сошедшее с яркой открытки. По полосатой, пушистой спине старшего кота скользнул теплый и ласковый солнечный луч, заставив его сладко зажмуриться и сладко зевнуть во весь свой усатый рот. Полосатый был натурой рассудительной, неторопливой и ценил домашний уют превыше всего на свете. Рядом, подергивая во сне лапами и забавно шевеля ушами, сопел младший брат — огненно-рыжий непоседа, чья энергия обычно била через край. Впереди их ждал привычный, доведенный до автоматизма утренний ритуал: ленивый прыжок на старую деревянную скамью, ловкое запрыгивание на массивный дубовый стол и... два больших глиняных кувшина. Они всегда стояли там, до самых краев налитые свежайшим парным молоком, которое заботливая хозяйка оставляла каждое утро прямо у пышного букета сухой пшеницы.

Полосатый потянулся, расправляя затекшие за ночь лапы, и осторожно толкнул младшего брата подушечкой лапы в бок.
— Подъем, мелочь. Завтрак уже на столе, остынет — будет не так вкусно.

Рыжий взвился на ноги как ошпаренный, снадобьем смахнув остатки сна. В один безрассудный прыжок он оказался на столе, готовый с урчанием уткнуться носом в белую пенку. Но вместо привычного восторженного мурлыкания хутор огласил истошный, полный искренней обиды кошачий вопль. Полосатый нахмурился, не спеша подошел ближе и заглянул в первый кувшин, затем во второй. Внутри было абсолютно, звеняще пусто. Ни единой капли, ни одного белого развода на глиняных стенках. Лишь на самом дне обоих сосудов тускло, но отчетливо мерцала странная, едва заметная серебристая пыльца.

— Нас обокрали! Самым наглым образом! — Рыжий в панике заметался по деревянной столешнице, едва не сбив жестяную кружку. — Кто это сделал? Двуногие решили над нами подшутить? Соседский пес пробрался? Или это дикие хорьки из оврага?Полосатый опустил уши и внимательно принюхался к серебряным крупицам на дне. Пахло сыростью, прелыми осенними листьями и старой древесной корой. Этот запах невозможно было спутать ни с чем другим.
— Намного хуже, — хмуро буркнул старший кот, устремив взгляд в сторону Зачарованного леса, чья густая зеленая стена подступала прямо к покосившейся изгороди их хутора. — Это проделки лесного народца. Я узнаю этот след — пыльца болотных светляков.Туда, за изгородь, ходить им строго-настрого запрещалось. Хозяйка не раз предупреждала, что лес живет своей собственной, опасной и скрытой от глаз обычных существ магией. Но урчащие от голода животы — слишком упрямая вещь, чтобы слушать запреты. Рыжий, чей мимолетный страх моментально сменился безрассудной храбростью и жаждой справедливости, уже спрыгнул со стола и воинственно задрал хвост трубой.
— Мы не отдадим наш законный завтрак каким-то летающим букашкам! Вперед, брат, справедливость сама себя не восстановит!

Пробравшись через высокую, покрытую крупными каплями росы траву у самого забора, братья бесшумно углубились в чащу. Лес сразу встретил их прохладой, сумраком и таинственным, настораживающим шорохом листвы. На ветке старой, кривой осины сидела растрепанная сорока, усердно чистившая свои черно-белые перья.
— Эй, стрекотуха! — крикнул во все горло Рыжий, задрав голову. — Ты высоко сидишь, все видишь. Не пробегал ли тут кто-то с нашими ведрами молока?

Сорока скосила на них свой круглый блестящий глаз, притихала на секунду и лукаво затрещала на весь лес:
— Видеть-то видела, да память нынче — штука дорогая. Что дадите за наводку, домашние сони? Просто так секреты леса не раскрываются!

Полосатый тяжело вздохнул. Он понимал, что с лесной птицей спорить бесполезно. Наклонившись, он выплюнул к стволу дерева блестящую перламутровую пуговицу, которую нашел утром в траве у крыльца — видимо, ее обронила хозяйка. Сорока хищно пискнула от восторга, мгновенно слетела вниз, схватила добычу крепким клювом и указала им вглубь густых зарослей.
— К старому вековому дубу идите, кошачьи головы! Там светляки сейчас пируют, своего короля от беды спасают!

Братья двинулись дальше, пробираясь сквозь колючий кустарник. Рыжий то и дело спотыкался о переплетенные корни, а один раз, потеряв бдительность, едва не рухнул в бурный лесной ручей. Он попытался перепрыгнуть его, но не рассчитал силы скользкой глины. Полосатому пришлось в самый последний момент проявлять чудеса реакции: он перехватил зубами младшего брата за шкирку и с трудом втащил его на склизкий берег. Рыжий только фыркнул, отряхнулся и поспешил дальше, делая вид, что ничего не произошло.

Вскоре заросли расступились, и они вышли к гигантскому, покрытому изумрудным мхом дубу. В его огромном дупле у самой земли брезжил странный, пульсирующий фиолетово-синий свет. Коты затаили дыхание и осторожно, стараясь не шуметь лапами, заглянули внутрь. Оказалось, лесные существа вовсе не устраивали бурный и веселый праздник. Десятки крошечных, похожих на светящиеся искорки человечков с прозрачными крылышками окружали мягкое ложе из птичьего пуха. На нем лежал их крошечный правитель. Он выглядел совсем блеклым, почти серым, а его крылья едва заметно подрагивали от слабости. Рядом на земле стояли те самые кувшины с хутора. Светляки бережно, по капельке смачивали чистым молоком лоб своего умирающего короля.

— Эй! — уже менее воинственно, но все еще с легкой обидой в голосе позвал Рыжий, выходя из тени деревьев. — Это вообще-то наше молоко было. Мы его все утро ждали.

Старейшина светляков, услышав незнакомые голоса, испуганно взлетел навстречу незваным гостям. Он виновато опустил свою прозрачную голову и тихо произнес:
— Простите нас, хранители хутора. Мы пошли на преступление от безысходности. Наш молодой король угасает на глазах. Ему нужно было самое чистое, согретое искренней людской заботой молоко, чтобы вернуть свой внутренний свет. Без него наш народ просто погибнет во тьме этого леса. Мы честно хотели вернуть кувшины на место до того, как вы проснетесь, но не успели...

Полосатый внимательно посмотрел на бледного, страдающего короля, а затем перевел взгляд на притихшего Рыжика. У младшего кота от жалости и сочувствия совсем прижались уши, а в глазах пропал весь боевой задор. Вся их жажда справедливости и злость растаяли в один миг, уступив место простому, благородному милосердию.