Ржавая ока

Ржавая Ока

Воздух. Он всегда начинался с воздуха. Тяжелый, густой, как испорченная патока, пропитанный вековой пылью распада и едким, металлическим душком – запахом самой смерти, втоптанной в землю гусеницами танков, а потом взметнувшейся в небо ядерными грибами, чтобы осесть этим вечным, удушающим саваном над бывшим Орлом. Он вползал в легкие не кислородом, а обломками. Микроскопическими осколками кирпича старинных купеческих домов, черепицы сгоревших церквей, костей, пластика и чего-то навсегда отравленного. Дышать им – значило медленно цементировать свои внутренности в подобие окружающего пейзажа: серо-бурого, мертвого, фонившего тихим свистом Гейгера.

‎

‎Город. Некогда Орёл. Теперь просто Город. Вернее, то, что от него осталось. Не кладбище небоскребов, а кладбище истории. Крутые берега Оки, превратившейся в ленивую, маслянистую ленту ржавой воды, затянутой радужными пятнами мазута и тиной. Скелеты сталинских домов на Левом берегу, обрушенные мосты – Октябрьский, висящий на последних сухожилиях тросов, и Красный, сгинувший почти полностью, оставив лишь груды бетона в воде. Улицы – не улицы, а лабиринты из обгорелых стен купеческих особняков и обрушенных панельных коробок, заваленные горами искорёженного металла, битого кирпича, покрытого вездесущим слоем серо-желтой, липкой пыли. Она была везде. Она была новым миром. Она въедалась в кожу, скрипела на зубах, забивала механизмы. Пыль веков, ставшая пылью конца.

‎

‎И по этому миру, по самому гребню гигантской воронки, что когда-то была площадью перед вокзалом Орёл-Городской, а теперь напоминала вырванный клык земли, залитый ржавой жижей и остовами вагонов, шел он. SCHTERBEN. Его поступь была приговором, высеченным в тишине. Не быстрая, не медленная. Неутомимая. Металлические пластины брони, сбитые из обшивки сгоревшего БТРа и котлов с завода «Дормаш», глухо лязгали при каждом шаге, нарушая гнетущее молчание руин. На спине – потрепанный рюкзак, набитый хламом, ценным в этом аду: фильтры для противогаза, похожие на угольные брикеты, гильзы, промасленные тряпки, куски проволоки. В руке – не оружие в привычном смысле. Это был кусок рельса или мощной арматуры, длиной в рост человека, с одного конца грубо расклепанный в подобие кувалды, с другого – заточенный до кровавой остроты. Орудие созидания и разрушения, слитое воедино. Как и он сам.

‎

‎Его лицо скрывал старый, изъеденный ржавчиной противогаз, стекла окуляров – глубоко поцарапанные, мутные, отражающие лишь искаженные очертания руин. Никто не видел его глаз. Никто не знал, что за ними. Только кличка гуляла по затопленным тоннелям под Левобережьем, по блошиным рынкам в руинах ТМК «ГРИНН», по закопченным кострам в подвалах полуразрушенной Кромской крепости: SCHTERBEN. Смерть. Но не тихая. Та, что *приносит* ее. Или отгоняет. Зависит от его немого решения. От той силы, что пульсировала в нем, холодной и неумолимой.

‎

‎Он был не от мира сего. Вернее, он *был* этим миром. Воплощенным. В его фигуре, в его поступи угадывалась та самая изначальная ярость, что смела старый Орёл в пыль и пепел. Хаос, обрушивший мосты и колокольни. Но в его неспешном, неуклонном движении, в том, как он безошибочно обходил завалы с растяжками из лески и гранат, как находил путь сквозь казалось бы сплошные стены обрушений, чувствовалась и другая сила. Железная, безжалостная логика Порядка. Порядка выживания. Порядка нового закона: *Бери. Или умри. Я – беру.*

‎

‎Он остановился на краю воронки бывшего вокзала. Ветер, вечный хозяин мертвых городов, завывал в пустых глазницах окон «ГРИННа», поднимая вихри едкой пыли с примесью пепла. Где-то далеко, в районе завода «Химмаш», грохнул взрыв – то ли обвал, то ли началась стрельба между бандами «Сошек» и «Зареченских». SCHTERBEN не повернул головы. Его внимание привлекло слабое движение у основания гигантской, покосившейся бетонной опоры рухнувшего путепровода. Там, под козырьком из рваного профнастила, копошилось что-то маленькое, жалкое. Щенок. Или котенок. Полуживотное-полускелет, с клочьями грязной шерсти и мутными, слезящимися глазами. Оно отчаянно лизало ржавый обломок трубы, пытаясь слизать что-то липкое, зеленоватое. Плесень. Или радиационный налет – отсвет слабой фосфоресценции в полутьме.

‎

‎SCHTERBEN смотрел. В его мутных окулярах не дрогнуло ни единой черты. Он был выше жалости. Выше сострадания. Он был Законом. Закон гласил: слабый – корм. Пища для крыс или для тех, кто похуже, кто шнырял в сумерках у ржавой Оки, оставляя на песке странные, трехпалые следы. Но он не двинулся дальше. Он стоял. Молот-клинок в его руке был неподвижен, как скала. В этой паузе, в этом созерцании крошечной, обреченной жизни на фоне гигантской воронки и скелета путепровода, было что-то древнее и страшнее человека. Как будто само Время замедлило бег, взвешивая жалкую пылинку на весах Вечности.

‎

‎Потом он двинулся. Не к щенку. К огромной, опрокинутой и полузасыпанной цистерне, валявшейся неподалеку – вероятно, с «Химмаша», ее бока были покрыты шелушащейся краской и ржавчиной. С глухим лязгом, от которого сорвалась стая ворон с обгорелого герба города на руине здания администрации, он упер плечом в холодный металл. Мускулы под рваной тканью и ржавой броней напряглись, как стальные тросы. Цистерна, казавшаяся вросшей в землю навеки, с противным скрежетом сдвинулась на сантиметр, потом на другой, открывая узкую, темную щель под грудой бетонных плит. Лаз. Убежище. Или ловушка. Он замер, прислушиваясь. Из щели донеслось тихое, прерывистое сопение. Не одно. Несколько. Детей? Или щенков других? SCHTERBEN не стал выяснять. Он повернулся, его взгляд под противогазом вновь упал на дрожащего щенка у опоры.