Ржавая ока

КЛЮЧ ИЗ РЖАВОЙ СТАЛИ

Ржавая Ока текла лениво, как открытая вена. Маслянистые пятна на ее поверхности переливались ядовитыми радугами в тусклом свете, пробивавшемся сквозь вечную пелену. SCHTERBEN шел по левому берегу, туда, где чернели ребра бывшей гостиницы «Русь» и здания администрации, теперь лишь оплывшие громады бетона. Пыль, поднятая его шагами, тут же оседала на броне, добавляя новые слои к вековой грязи. Воздух, как всегда, был густым отравой. Но после того, что он сделал у воронки вокзала, он казался... чище. Без лишних вопросов.

‎

‎Он двигался к Железнодорожному мосту. Вернее, к тому, что от него осталось – гигантским, проржавевшим фермам, торчащим из воды, как кости гигантского зверя, и груде обрушенных пролетов на левом берегу. Там, в лабиринте из металлоконструкций и плит, была точка. Узел. Место, где иногда можно было найти то, что другие не смогли унести или отбили у мертвых. Его молот-клинок, тяжелый и надежный, как его собственная воля, лежал на плече, зацепленный за ремень рюкзака. Но теперь в его свободной руке, висящей вдоль бедра, было нечто иное. Короткий, приземистый автомат. Не Калаш. Что-то более старое, может, АКСУ, с прикладом, отломанным по самое приемник. Ствол был покрыт ржавыми пятнами, магазин – вогнут от удара, но патроны в нем были. Настоящие. Медные, смертоносные зерна. Нашел в развороченном БТР-80, заваленном под обрушенной стеной цеха «Дормаша», рядом с тремя скелетами в истлевшей камуфляжной форме. Трупы были чисто обглоданы. Не крысами. Крупнее. SCHTERBEN взял автомат, выковырял магазин из окоченевшей руки одного из скелетов, проверил подачу. Механизм хрипел, но работал. Теперь он был у него. Просто еще один инструмент. Более громкий. Менее личный. Но иногда громкость – это тоже Закон.

‎

‎*Автомат. Шум. Привлекает внимание. Привлекает смерть. Но смерть – это воздух. Это пыль. Она уже здесь. В каждом вдохе. В каждом шаге. Шум лишь ускоряет неизбежное. Для других. Я – не "другие". Я – тот, кто решает, когда шуметь. Когда молчать. Когда смерть придет. Этот кусок ржавого железа... Он не власть. Он – ключ. Которым можно открыть дверь в чужую жизнь и вылить ее на землю. Как воду из разбитого фильтра. Просто и эффективно. Как все в этом мире должно быть.*

‎

‎Он подходил к завалам у моста. Тут пахло иначе. Кислее. Металлом, водой, гниющими водорослями и... дымом. Слабый, едва уловимый запах гари, не от костра выживальщиков. От сожженной пластмассы, резины. Знакомый запах. Зареченские.

‎

‎Зареченские. Банда, что окопалась на правом берегу, в руинах Зареченского микрорайона, за ржавой Окой. Они контролировали то, что осталось от «Лужковского» моста южнее и считали Железнодорожный своей «буферной зоной». Наглые, жестокие, как голодные псы. Их опознавательный знак – красные тряпки, повязанные на рукав или на ствол. Цвет старой, запекшейся крови. Они редко заходили глубоко на Левый берег, предпочитая грабить караваны, идущие вдоль реки, или нападать на одиночек у мостов. Но когда заходили – оставляли после себя только пепел и обглоданные кости.

‎

‎SCHTERBEN замедлил шаг. Его бронированные сапоги почти бесшумно ступали по битому кирпичу. Противогаз повернулся в сторону завалов у основания мостовых ферм. Там, в тени гигантской, покосившейся балки, горел слабый огонек. Не костер. Что-то маленькое, тлеющее. И рядом – движение. Не одно.

‎

‎*Зареченские. Мусор правого берега. Думают, что река – их стена. Что красная тряпка – щит. Глупость. Река – это просто вода. Грязная вода. Тряпка – тряпка. Их сила – в числе. В стае. Как у крыс. Но крыса, даже в стае, – это еда. Для того, кто сильнее. Для того, кто понимает: стая сильна, пока ее не разбили. Пока не вырвали из нее одного. Потом второго. Потом третий бежит. И стая становится просто мясом, мечущимся в страхе.*

‎

‎Он видел их теперь ясно. Трое. Молодые, но с потухшими глазами стариков. Одежда – лоскуты балахонов, поверх – самодельные кожаные и железные накладки. На руках – красные тряпки. Грязные, выцветшие. У одного – длинная, ржавая труба с приваренным прикладом (самопал). У второго – охотничье ружье, перепиленное до безобразия. У третьего – топор, лезвие которого было покрыто бурыми пятнами. Они копошились вокруг небольшого тлеющего костра, на котором что-то плавилось в жестянке. Рядом валялись пустые банки, тряпки. И мешок. Небольшой, мешковиновый, но он шевелился. Из него доносилось слабое, приглушенное хныканье. Ребенка.

‎

‎*Мешок. Ресурс. Живой ресурс. Раб? Еда? Для Зареченских – без разницы. Все – ресурс. Они понимают это. Примитивно, но понимают. Уважаю. Но их территория. Их добыча. Их Закон. Но я – здесь. Мой Закон – сильнее. Потому что я не стая. Я – один. Я – SCHTERBEN.*

‎

‎Один из бандитов, с самопалом, поднял голову. Его взгляд, тусклый и подозрительный, скользнул по развалинам и... зацепился за неподвижную, угловатую фигуру SCHTERBEN'а, стоявшую в серой дымке пыли метрах в двадцати. Он вскинул свое жерло, что-то хрипло крикнул. Двое других резко обернулись, хватая оружие. Топористый сделал шаг к мешку, наступив на него ногой. Хныканье превратилось в испуганный визг.

‎

‎*Страх. Хорошо. Он делает их медленными. Глупыми. Они видят угрозу. Но не понимают ее масштаба. Видят броню, противогаз, молот за спиной. Видят автомат в руке. Думают: один против троих. Шансы. Стая верит в шансы. Одиночка верит только в силу. В свою силу. В Закон железа и воли.*