Ржавград слезам не верит

Глава 1 Арифметика выживания в Ржавграде

Меня зовут Лада Воронцова. Просто Лада, без всяких там «из древнего рода» и «нареченная богами». Боги в мой день рождения, похоже, ушли в запой, иначе с чего бы мне торчать за прилавком «Котелка и пузырька» в двух шагах от главной сточной канавы Ржавграда?

Если думаете, что город назвали так за красивый рыжий закат, значит, вы никогда не нюхали местную реку. Ржавград стоит на Грязнухе. В незапамятные времена она звалась просто Нухой, но потом здесь отметились все: гномы-металлурги, эльфы-ювелиры и люди с их дымящими заводами. Теперь вода здесь цвета венозной крови, а по ночам сияет нежно-зелёным, будто кладбище радиоактивных светлячков. Рыба тут, кстати, живучая — трехглазая и злая. Для местных — деликатес под пиво, для туристов — биологическая угроза.

Сам город — это пять ярусов, нанизанных друг на друга, как коржи прогнившего торта. На самом верху — Белокаменный квартал для тех, кто может позволить себе воздух без привкуса серы. Там даже дождь пахнет фиалками: маги-ароматеры круглосуточно жгут благовония, отрабатывая гонорары. А здесь, внизу, на пятом ярусе, в так называемом Подбрюшье, дождь пахнет, как и всё остальное — ржавчиной, угольной пылью и беспросветностью.

По улицам Подбрюшья вечно ползет туман — тяжелый и липкий, ведь все выхлопные трубы верхних ярусов смотрят именно сюда. Днём он грязно-серый, а ночью — ядовито-оранжевый от света фонарей на рыбьем жиру. Фонарщики — единственные, кого здесь уважают: без них в этом мареве хоть глаз выколи. Ну и воры, конечно. Гильдия у нас серьезная: профсоюз, стаж, пенсионный фонд. Говорят, если платишь взносы вовремя, грабить тебя будут строго по расписанию и только по большим праздникам.

Живу я на чердаке дома, который накренился градусов на сорок. Каждое утро я скатываюсь к противоположной стене и думаю: вот сейчас эта конструкция наконец рухнет, и вопрос с квартплатой решится сам собой. Хозяин — тролль Боровикус — сдирает с меня два серебряных в месяц и каждый раз клянётся, что фундамент «просто усаживается». Несколько лет уже «усаживается». Подумываю поставить ему памятник: «Боровикус. Оптимист года».

Арифметика жизни простая. Зарплата у меня — три с половиной серебряных. Два отдаю Боровикусу, полтора трачу на еду и баню «Ржавая кадушка». За три медяка ты получаешь лохань воды, в которой до тебя отмокали двадцать рабочих, один линяющий тролль и очень грязный гоблин. Зато вода горячая. И в пару никто не видит моих слез.

А теперь милости прошу в мой личный ад с вывеской «Котелок и пузырек». Лавка притаилась в переулке Кривая Кишка, зажатая между борделем «Сладкая боль» (девочки там кричат так натурально, что пугается даже ночная стража) и мастерской протезов. Спрос у последних бешеный: кого-то прессом смяло, кого-то кислотой прожгло, а кого-то, как говорится, просто жизнь потрепала.

Вывеску дядюшка Горек рисовал сам, объявив, что «художник — это непозволительная роскошь». В итоге котёл напоминает кривую сковородку, а пузырёк — след бурного похмелья. Под козырьком вечно стоит лужа. Горек уверяет, что это «магическая влага, притягивающая удачу». Ага, конечно. Притягивает она только плесень и грибок на моих ботинках.

Дядюшка Горек (да продлит Богиня его дни, чтобы я успела насолить ему побольше) встречает меня с той же песней:

— Лада, ты опять опоздала! Это пойдет в вычет!

— Дядя, если вычтете еще хоть медяк, я начну продавать ваше приворотное как гарантированное слабительное. Лично проверено на соседском коте: он три дня бегал, орал и икал одновременно.

Дядюшка багровеет, будто я подсыпала ему яду (а я бы подсыпала, да жалко зелья), но замолкает. Знает: я слов на ветер не бросаю.

Ассортимент сегодня — пальчики оближешь:

• Три пузырька «От облысения» (вода, крапива и жир, воняющий так, что крысы объявили забастовку).
• Два «Приворотных» (валерьянка с мятой; коты в восторге, а мужики потом жалуются, что дамы сердца лупят их сковородками).
• Один «Омолаживающий эликсир» за пять серебряных. Состав: свекольный сок, морковный сок и мои слезы от осознания тщетности бытия. Но работает! Одна графиня так «омолодилась», что сбежала от мужа и троих детей с бродячим бардом. Дядюшка Горек до сих пор использует эту историю как рекламу.

Так вот, стою я за прилавком, занимаюсь учетом фауны. Мух на потолке ровно семнадцать, я уже дала всем имена, завела родословные и выделила пару самых перспективных.

Как вдруг влетает Горек, словно за ним гонится стая драконов-аудиторов.

— Лада! Почему полки не блестят?! Клиенты подумают, что у нас тут даже зелья от лени не работают!

— Дядюшка, это не грязь, а стратиграфия Подбрюшья, наше культурное наследие. Если я сотру пыль, рухнет вся магия — один слой держит другой. Он фыркает так, что у уличного кота шерсть встает дыбом. Кот, кстати, расплачивается за валерьянку дохлой мышью. Беру без перчаток — привыкла.

Первый покупатель — тётя Мраксня. Бабуля размером с молодого тролля влетает, как таран в ворота:

— Ладушка, эликсир от ревматизма! Живее, а то околею, и тебе придется выносить мой труп!

— Тёть Мракс, лекарь сказал: не больше ложки в день!

— Пусть этот лекарь сначала сам в мои восемьдесят пять спустится по лестнице без перил!

Наливаю пузырек. Получаю медяк, три пуговицы и свежую сплетню про графиню и дворецкого. Это называется бартер по-подбрюшьевски.

Следом заходит таинственный господин в плаще с капюшоном. Пахнет дорогим табаком, застарелыми комплексами и легкой ноткой отчаяния.

— Приворотное зелье… — шепчет он. — Чтобы жена снова смотрела на меня, как в первый день…

Я подавляю зевок:

— Могу предложить два варианта. Первый: она три дня мурлычет и ластится к вам. Второй: то же самое, но объектом нежности станет сосед.

Господин краснеет, хватает первый вариант и убегает, не дождавшись сдачи. Через неделю он вернется жаловаться, что супруга спит на коврике и требует сырую рыбу. Сразу отложу ему антиприворотное со скидкой.