С цветами нельзя

С цветами нельзя

Глоток за глотком она погружается на дно банки «Виктория битер», не выпуская ту из рук на шуршащий крем-песок, размазывая розоватый блеск по алюминию. То и дело гремящие волны океана игривыми котятами норовят схватить за голые ступни, накатывают с пеной, плесками, отходят с шелестом, вносят крупицы живости в застоявшееся молчание. На диком пляже их две фигуры: одна крупная, крепкая с яркой бронзовой мокушкой, вторая тонкая, низкая полная противоположность — явно лишние, существующие лишь на один красивый кадр для обложки, и такие же чужие друг для друга. Между спокойно помещается его, наверняка сухая, шершавая ладонь, но если она решилась проверить догадку прикосновениями, как рука не касается бедра в зелёном узорчатом сарафане. Ей думается, что звёзды в коим-то веке улыбаются с ясных небес для них. Тёмное, высокое, столь же далёкое, недостижимое полотно усыпано горящими белыми брызгами, какие-то больше, какие-то меньше, какие-то не совсем белые, а красноватые, возможно. Она не уверена. Происходящее мерещится скорее сном, нежели реальностью, чем-то киновым, романтичным сказочным мюзиклом.

Она говорила, что не чувствует себя человеком.

Запертая в клетке-теле кукла, или моделька компьютерной игры с наборов скриптов.

Изо дня в день исполняла комбинации прожатых кем-то кнопок.

Прохладный дождь, начавшийся внезапно, бьющий по тёмной макушки кое-как привёл в состояние реальности.

А толку-то? Настоящее неотличимо от гипноза.

Дома руки неимоверно тяжёлые опустились. Она не нашла в себе сил вынырнуть из пучины.

На этот раз.

У чёрного крепкого чая нет вкуса, нет сладости пары кусочков сахара, нет нежности молока.

По стеклу неустанно скатывались грозди капель, смутно подкрадывалась мысль: не пойдут сегодня в супермаркет.

Чашка осталась на кофейном столике, уютный, мягчайший плед упал волнами с плеч по спине, высился горой среди подушек гостевого дивана.

Она дрожала, содрогалась от опутывающего холода, не переставая, под градом настроенных вроде тёплых струй душа.

Не способна припомнить момент, когда чувства ослепли.

В мыслях прокручивает, ставила ли букет гардений в воду или забыла лежащим на обеденном столе, потому что торопилась. Не помнит. Поджимает губы, лишь бы не выругаться за собственную внезапно прохудившуюся память. Вздрагивает, как от холода или мнимого порыва ветра, хотя сердце колошматит по груди безумцем, стирающим руки в кровь о стерильные стены лечебницы. Оно всё не взаправду, не мёрзнет в лёгком сарафане ночью, в принципе, кажется ничего не чувствует, не понимает температуры вокруг. Становится жутко, так же быть не должно, и пальцы начинают трястись — замечает по банке пива. Страх испортить всё ненужным словом, фразой, действием грызёт мышью зерно в урожайный год. Взгляд мимоходом утыкается Зейну в лицо, умиротворённое с едва проклюнувшейся естественной улыбкой, он наблюдает за тёмным морем с бликами звёзд. Во мраке вода кажется густой, вязкой, словно мёд, словно смола, неповоротливой, однако у берега картина меняется, волны приобретают живость. Ему хорошо, нет внутренних барьеров и дискомфорта.

— Мне проводить тебя домой? Кажется, тебе холодно. — Зейн притягивает её вплотную, обнимает за талию, но не чувствует «холода», но не отпускает после. Ощущения от руки, от тела рядом странные, забытые, совершенно непривычные, в них есть щепотка пугающего. По-простому выдаёт, с лёгкой перчинкой стыда. — Следовало взять кофту, но я забыл. Ладно, не подумал, сейчас погода тёплая.

— Ничего, мне не холодно. Прости, сегодня был «не такой» день. Знаешь, как будто меня выдернули из привычной жизни в другом мире и закинули в похожий, но незнакомый? Дерьмо… Что я вообще несу? — Финальный глоток отдаётся налётом весёлости, приливом смелости, а значит можно прижаться, почувствовать просачивающееся тепло сквозь хлопок футболки. Грета трёт банку с несколькими недостижимыми каплями, катающимися по дну. — Всего лишь тяжёлый день, да. Он уже закончился, и стоит его отпустить. Надеюсь, ты ещё не жалеешь, что согласился выпить со мной пива?

— Нет, конечно, что ты?! — Замечает улыбку, которая становится ярче, хотя она не уверена. Отвечает тем же по привычке или потому что хочет. — Ты сильно волнуешься, но не надо. Расслабься. Мы встретились познакомиться поближе, поговорить, попить пива и отпустить этот день. — Он прижимает плотнее к себе, кутает в объятья, точно в одеяло, усмехается едва слышно, когда Грета расслабляется, дышит не так тяжело. Колкое напряжение сходит волной отлива.

— Мне нравится здесь. Здесь красиво и спокойно, но сегодня, будто всё не так, может потому, что я не одна? Ой, я не совсем это хотела сказать. Мне сегодня немного волнительно, но я не против твоей компании. — Мажет гладкую щёку поцелуем резко, как змея бросилась опасно, оставляет ожог. Зейн не поворачивает головы, оставляет без внимания деталь. Может, думает, что набралась, перепила, вот и не реагирует? — С другой стороны, я сюда прихожу в основном пить. Покупаю недалеко две банки, одна уходит по дороге, вторая уже здесь. И пялюсь на океан. Под конец банки я понимаю, что всё не так уж и плохо, и можно жить дальше. Дерьмо, это звучало очень странно, да?