С днём варенья, мусор

Глава 1. С днём варенья, мусор

Комиссару уголовной полиции Андрею Бартосу исполнилось тридцать.

Тридцать лет - это возраст, когда твой позвоночник начинает издавать звуки, похожие на хруст сухого печенья, а уровень сарказма превышает допустимую концентрацию в крови.

Андрей сидел на кухне, смотрел на торт, который его девушка купила в пекарне у морга (нет, это не шутка, просто у неё скидка по пропуску), и чувствовал, как тикающая внутри пустота постепенно заполняется горьким кофе.

Его девушка, Лина, была на два года младше. Медицинский эксперт. Та самая женщина, которая может разрыдаться над сдохшим котёнком, а потом с каменным лицом распилить череп взрослого мужчины, комментируя: «Какой интересный перелом, смотри, похож на подсолнух?».

Андрей любил её. Настолько, насколько может любить выгоревший коп, который видел человеческую натуру через прицел табельного.

В дверь позвонили.

Курьер, какой-то дохлый тип с лицом человека, который только что проиграл спор Богу, протянул коробку. Серая, без обратного адреса. Андрей расписался и закрыл дверь ногой. Лина в этот момент пыталась выдавить из кондитерского шприца розочку, похожую на опухоль.

- Тебе пришло? - спросила она, не оборачиваясь. - Это не бомба? Если бомба, кинь в ванну, у меня там резиновая уточка, ей пофиг.

- Если бомба, я успею подумать, что ты последний раз надела мою футболку, потому что у тебя на губах крошки от её любимой торпеды, - отмахнулся Андрей, вскрывая коробку кухонным ножом, которым час назад резал колбасу.

Внутри лежали письма.

Не современные, не распечатки с принтера. Старые, желтоватые конверты, перетянутые бечёвкой. И стопка записок. Почерк он узнал с первого взгляда, хотя не видел его десять лет.

Почерк отца.

Отец Андрея, Владимир Бартос, пропал без вести, когда сыну было двадцать. Спился, съехал в кювет, убежал с цыганкой, повесился на галстуке - версий было много, но тела не нашли. Полиция (ирония судьбы) дело закрыла за ненадобностью. Андрей тогда сам подписал акт о прекращении розыска. Рука не дрожала. Ни капли.

Записки были обычные. Списки покупок: «молоко, хлеб, патроны 9х18». Чеки из магазинов, датированные тем годом, когда отец ещё водил его в парк. Детские рисунки Андрея, где папа нарисован в виде синего квадрата.

И вдруг Андрей замер.

На обратной стороне одного чека, там, где обычно печатают рекламу скидок на пиво, был шифр. Решётка Кардано. Он знал эту херню.

Старый способ - вырезаешь в листе дыры, накладываешь на текст, читаешь. Отец учил его в двенадцать лет, перед тем как впервые врезать по печени за то, что сын не закрыл сейф.

Андрей достал блокнот, вырвал лист, вырезал дыры. Приложил к одной из записок.

«МАЛЬЧИК. ОНИ ЗНАЮТ. НЕ ИЩИ».

Он перечитал пять раз. Потом ещё раз. Потом переложил решётку на другой листок.

«ПОДВАЛ НА ПУШКИНСКОЙ. 14 ОКТЯБРЯ».

Лина вошла в кухню с тортом, который уже покрылся сахарной коркой, похожей на струп. Она хотела сказать что-то про грязные чашки, но увидела его лицо.

Андрей плакал.

Он, который вытаскивал пули из детских тел, который держал руку умирающего наркодилера и слушал его последнее «мама», - сидел на табуретке, уткнувшись в серую коробку, и молча сжимал желтую бумажку.

Слезы текли по щекам и падали прямо на шифр.

- Эй, - Лина села рядом, осторожно тронула его за плечо. - Бартос. Что за херня? Это от твоего психотерапевта? Напомни, я говорила, что тебе нужны таблетки?

- Не надо, - голос сел. Андрей сгреб бумажки, сунул их в карман джинсов, даже не сложил. - Всё в порядке. Торт поставь в холодильник.

- Ты плачешь, Андрей. Ты - мужик, который говорит трупам «очень смешно, валяй дальше», когда они пукают на секционном столе. Ты не плачешь. Это метеоризм души? У тебя истерический запор?

Он не засмеялся. Вот что её напугало по-настоящему.

- Не лезь, - сказал он, и в этом «не лезь» было столько стали, сколько не бывает даже в титановых протезах бедра.

С того дня всё пошло по пизде.

Андрей отдалился.

Сначала незаметно: перестал рассказывать о делах, потом перестал целовать перед сном, потом стал спать на диване, потому что «у тебя холодные ноги, Лина, ты же эксперт, ты должна знать, что мертвые конечности - это плохой признак».

Он уходил рано утром, возвращался поздно, от него пахло не просто участком, а какой-то особой тоской.

Архивы.

Он лазил в архивы.

Лина, будучи профи, заметила это по пыли на его пиджаке - та же пыль лежала на папках двадцатилетней давности в подвале управления.

Она пыталась разговорить его.

Однажды, когда он снова пришёл в три ночи, она стояла в коридоре в его рубашке и с ножом (с кухонным, но зрелище было то ещё).

- Я вырежу из тебя правду, как кисту сальной железы, - сказала она спокойно. - Будешь со мной разговаривать, мусор?

- Лина, отстань. У тебя на плече моя кровь? Нет? Тогда это не моя проблема.

- У тебя на лице - выражение человека, который нашёл скелет в шкафу, но решил с ним подружиться и назвать его Вадик. Колись.

Он промолчал.

Прошёл мимо, закрылся в ванной, включил воду на полную мощность, чтобы не слышать, как она плачет за дверью.

А Лина села на пол, прислонилась спиной к двери и прошептала в замочную скважину:

- Знаешь, Бартос, я сегодня вскрывала мужика, который подох от того, что жрал свои же волосы двадцать лет. И даже он был разговорчивее тебя.

Сарказм не помог. Чёрный юмор не помог.

Через три недели Андрей ушёл окончательно.

Оставил на столе ключи, служебное удостоверение (да, он бросил и это) и одну записку. Шифр. Решётку Кардано. Лина, матерясь как сапёр, вырезала дыры в листе бумаги, приложила к тексту и прочитала всего одно предложение.

«Прости, детка. Ты слишком живая для этого дерьма».

Она сидела в пустой квартире, сжимала в одной руке скальпель, который случайно сунула в карман халата, а в другой - эту чёртову записку.

И впервые за десять лет работы в морге она поняла, что мертвецы - не самые молчаливые ублюдки.