С другой стороны надежды

Глава 1 Погибающий мир

Воздух пах горелой землей и отчаянием. Мы стояли в центре ритуального круга — последние из живущих в мире, который доживал последние часы. Вокруг меня сомкнутым кольцом выстроились те, кого я знала всю жизнь. Наставники, друзья, слуги — все, кто еще дышал.

Отец стоял прямо передо мной. Его седые волосы развевались на горячем ветру, лицо превратилось в маску железной воли. Но я видела: его пальцы, сжимающие мои ладони, дрожат. Впервые в жизни.

— Перенос живого человека я ещё никогда не делал, — голос шамана Тариуса прозвучал над площадью сухим скрежетом. — И тем более в другой мир.

— Тебе необязательно было это говорить, — тихо бросила мать.

Она стояла слева от отца. Два дня назад она не выглядела старше меня — общее заклинание сохранения молодости работало без сбоев. Теперь же ее лицо осунулось, у глаз пролегли морщины, которых я не помнила. Каждая минута этого ритуала стоила ей года жизни. И она знала это.

Я дернулась.

— Мама, нет. Если ты отдаешь свою магию, то…

— Молчи, — ее голос резанул, как кинжал. — Ты будешь жить. Это приказ.

— Не приказ, а материнское благословение, — поправил отец. Он перехватил мои пальцы и сжал их до хруста. — Лаура, смотри на меня. И запомни: как бы страшно ни было с другой стороны — там лучше, чем здесь. Потому что там есть надежда.

Позади отца, на расползающейся трещинами площади, я видела остальных. Тридцать семь человек. Все, что осталось от города, который когда-то насчитывал десять тысяч душ.

Маленькая Мира, которой едва исполнилось семь, стояла с краю и комкала подол своего единственного чистого платья. Ее родители умерли в прошлую Полую Луну — их дом рухнул в разлом, поглотив заживо. Теперь она жила у кузнеца Грейсона. И Мира смотрела на меня так, будто я уже была мертва.

Рядом с ней — старый летописец Элдрин. Его древний пергамент давно закончился, и теперь он писал свои записки углем на огромном камне. «Последний день перед Великим Сдвигом», — нацарапал он, прижимаясь лбом к шероховатой поверхности. По морщинистому лицу скатились две одинокие слезинки.

Тариус поднял посох. Кристалл на его вершине, когда-то ослепительно-синий, теперь тускло мерцал грязно-серым.

— Встань в центр пентаграммы, Лаура. И не выходи из круга, что бы ты ни услышала.

Я шагнула вперед. Под ногами хрустнула мелкая крошка — всё, что осталось от мраморных плит, помнящих лучшие времена. Пять лучей пентаграммы были выложены кусочками расплавленного стекла — в них переливалось призрачное эхо магии, уже умирающей.

— Мешочек с накопителями при тебе?

Я похлопала по поясу. Кожаный мешочек, расшитый материнской рукой, оттягивал ткань.

— Здесь.

— Хорошо. Когда начнется переход, ты возможно потеряешь сознание. Накопители подхватят остаток заклинания. Главное — держи их крепко.

— А если я выпущу?

Тариус промолчал. И в этой тишине прозвучал приговор громче любых слов.

Мать шагнула вперед и коснулась моего лица. Ее пальцы были холодными, как зимняя вода в ручье, — еще один признак того, что магия уходит из нее вместе с жизнью.

— Ты вернешься, — прошептала она. — Возможно, не в этот мир. И возможно, не в этом теле. Но ты вернешься. Я чувствую.

— Чувствуешь или надеешься?

— А есть разница?

Отец кашлянул. Он никогда не умел прощаться.

— Я горжусь тобой, Лаура. Ты единственная, кто не плакал на совете. Когда остальные орали и обвиняли друг друга в том, что мир разваливается, ты сидела смирно и слушала. Это дорогого стоит.

— Я просто онемела от ужаса.

— Нет. Ты слушала. — Он взглянул на Тариуса. — Шаман, мы готовы.

Тариус поднял обе руки. Кристалл на посохе полыхнул багровым, и пентаграмма под моими ногами зажглась.

— Все, у кого осталась хоть капля магии, — в круг! — закричал он. — Вливайте в щит вокруг нее! Не жалейте себя. Если ритуал получится — мы хотя бы не зря жили.

Люди двинулись.

Первым подошел кузнец Грейсон. Он положил руку на мое плечо, и я почувствовала, как тепло растекается по телу. За ним — летописец Элдрин. Его магия была слабой, почти неощутимой, но он отдал всё до последней искры.

Маленькая Мира протянула обе ладошки и с серьезностью, недетской до жути, прошептала:

— Я хочу, чтобы ты увидела новый мир. И чтобы там было много воды.

У меня перехватило горло.

— Я увижу, Мира. Обещаю.

Отец и мать встали последними. Их магия всегда была разной — его огненной, порывистой, ее — глубокой, как озеро. Но сейчас они сплелись в единый поток и ударили в щит вокруг меня с такой силой, что я едва устояла на ногах.

Земля дрогнула.

— Держите! — заорал Тариус. — Держите, проклятье!

Трещина, бежавшая через площадь, вдруг вздыбилась. Из нее вырвался пар — не магический, а самый настоящий, как из недр мира, который уже не мог дышать.

Я сжала мешочек с накопителями дрожащими руками. Сердце пропустило удар. Страх сковал все тело и не давал сделать даже вдох.

— Лаура! — крикнула мать сквозь вой ветра. — Мы тебя любим. Помни это. Что бы ты ни увидела там — помни!

Земля ушла из-под ног. Я полетела вниз, в темноту, которая пахла розовым маслом и грозой. Мешочек обжег ладонь. Где-то наверху, стремительно удаляясь, звенели голоса, но я уже не разбирала слов.

А потом мир погас.