С Кирой и без нее

3.

9 сентября

-И что, ты и в правду опять пойдешь смотреть на эту мазню? - с легкой насмешкой спросил Сырник.
-Ну, во-первых, не мазню, а высокое искусство, - вяло парировал я, - а во-вторых, да, пойду.
Он закинул руки за голову и принялся раскачиваться на стуле с такой амплитудой, что я начал побаиваться, будто он вот-вот с него свалится.
-Брат, вы с твоим высоким искусством, конечно, на меня не обижайтесь, - произнес он, - но я такие картины в детстве на обоях рисовал.
Я только тяжело вздохнул. Ну что поделать. Когда-то я всерьез пытался увлечь Сырника современной живописью. Таскал его с собой на выставки. А он только и говорил в ответ на все это: "Ты, брат, куда лучше рисуешь". Потом к этим словам добавилось еще его извечное: "зря ты, все-таки, бросил художку".
Может быть, я из-за этого ее и бросил.
Сегодня была наша с Сырником очередь дежурить по классу. Мы вяло помазюкали швабрами по полу, протерли доску и сели "отдохнуть". Отдых длился уже минут тридцать.
-Генрих, - тихо позвал я.
Сырник посмотрел на меня с удивлением и легкой тревогой. Он знал, что если я зову его по имени - значит хочу обсудить что-то действительно важное.
-Чего? Денег в долг не дам, - попытался пошутить он, но я был предельно серьезен.
-Мне деньги твои не нужны. Мне нужен твой совет. Совет мудрого не по годам человека.
-Страшно представить, чем я заслужил такое звание, - мрачно пробубнил он, - ну, валяй.
-Она мне нравится. Сильно. Что мне делать?
Не нужно даже было называть имени. Мы оба понимали, о ком идет речь. Больше того, я мог бы сказать ту же самую фразу кому угодно из класса - и все равно оказался бы понят.
Сырник вдруг хитро улыбнулся. От смутного радостного предчувствия у меня быстро-быстро забилось сердце.
Он поставил на колени рюкзак, щёлкнул молнией. Заглянул туда, как фокусник в шляпу с кроликами. После такой торжественной прелюдии на свет из рюкзака должно было появиться, по меньшей мере, любовное письмо от Киры Воробьевой в мой адрес.
Но это оказался лишь потрепанный томик какой-то книги.
Сырник протянул его мне. Я взял, задумчиво повертел в руках. Это было старенькое издание "Детей капитана Гранта", ещё советских годов.
-Это что? - тупо спросил я.
-Это называется "книга", - терпеливо пояснил Сырник, - да, не мазня кисточкой по холсту, конечно. Но тоже вроде как претендует на звание искусства. Ну, по крайней мере, ходят такие слухи.
-И зачем оно мне?
-Это вещица твоей Киры. Она ее на перемене в руках мусолила.
И в правду, сегодня по ходу учебного дня я пару раз видел Киру за чтением, но как-то не обращал особого внимания на то, чем она занимается. Мое внимание целиком и полностью приковывала она сама.
Я проморгался:
-Ты чего, у не книжку спер что ли?
-Чудак ты человек, - вздохнул Сырник, - мы сейчас убирались, и я у нее на столе нашел. Просто забыла, видать. Я на всякий случай забрал, хотел отдать завтра - но теперь вижу, что тебе оно нужнее.
-Вот как... - протянул я, уже понимая, к чему он клонит. Это, конечно, был отличный предлог заговорить с Кирой. Уж куда лучше, нежели "привет, как дела, что делаешь".
Я бережно спрятал томик к себе в рюкзак, словно это была какая-то очень драгоценная ваза, хрустальная или фарфоровая, которая могла разбиться от любого неверного движения. Мне даже показалось, что книга хранит запах ее духов - терпкий и в то же время ласковый.

Домой я вернулся уже поздно вечером, когда часы показывали восемь с половиной - сначала мы с Сырником отправились в "Ростикс", где зависли на пару часов; а потом я пошел бродить по улицам в одиночестве.
Мама с папой о чем-то тихо беседовали за чаем. Я заглянул на кухню, обозначив собственное появление, и отправился к себе в комнату. Замер в дверном проеме, ещё сам не до конца веря в то, что собираюсь сделать.
Нет, такой момент упустить было нельзя. Ведь уже давно я свыкся с мыслью, что никогда больше этого не почувствую.
Впервые за два года мне хотелось рисовать.
В смысле, по-настоящему. Прежде в эти года со мной частенько случалось, что я замечал, как вожу карандашом по листку бумаги, выводя, какой-нибудь портрет - это всегда происходило неосознанно и почему-то всякий раз заставляло меня краснеть.
Но это все было чем-то чисто механическим. Руки, за годы упорных занятий до мельчайших деталей выучившие то, что и как им нужно делать, орудовали сами. Скорее, сила привычки, чем сила творческого порыва. Но сейчас все было по-другому.
Часа полтора я пыхтел над листком бумаги, прежде чем не почувствовал, что отдал себя целиком. Получилось и в правду здорово. Кире бы, наверное, понравилось.
Тут мне в голову и пришла одна просто замечательная идея. Сам пугаясь того, что делаю, я взял "Детей капитана Гранта" и незаметно вложил листочек с рисунком между страниц книги.
И, дабы не дать себе ни малейшей возможности передумать, я запихнул книгу в рюкзак, а сам рюкзак даже вынес в коридор - лишь бы не было искушения струсить и отказаться от своей задумки.

Как это ни странно, в ту ночь мне приснилась не Кира. В ту ночь мне приснилась Соня.
Нам снова было по двенадцать, и мы были у нее дома. Черт, а ведь в реальности моя нога не ступала в эту квартиру уже больше двух лет.
Я заплетал Соне косички. Это она меня научила, как это нужно делать.
Сейчас я, наверное, уже разучился.
Через открытое окно в комнату лился свет теплого майского солнца.
Ее русые волосы струятся через мои пальцы. Я стараюсь орудовать как можно более нежно, лишь бы не причинить ей боль случайным неловким движением. И весь я словно бы сочусь этой нежностью, и ей слишком тесно внутри меня.
Была ли это любовь? Я не знаю. В любом случае, дети ведь любят совсем по-другому, нежели взрослые.
Но тогда я об этом не задумывался. Мне просто было хорошо вдвоем с Соней. И пускай все вокруг подтрунивают и кричат: "тили-тили-тесто, жених и невеста". Какая разница?
Мы сидим перед зеркалом, и я вижу треугольник ее бледного лица в отражении. Я вдруг замечаю, что она улыбается. Улыбка эта неявная, несмелая - Соня ведь тоже знает, что я на нее смотрю. Но мне хватает даже этого - я ведь раньше никогда не видел, чтобы эта девочка улыбалась.
Даже когда мы играли во дворе, и я лез в клумбу, царапаясь о шипы роз, чтобы нарвать цветов, а потом дарил их ей. Даже когда нес ее портфель после школы. Даже когда...
Меня эта холодная невозмутимость по-своему раззадоривала. Хотелось выкинуть что-то такое, чтобы заставить мою через чур серьезную подругу показать хоть какие-то эмоции. Желательно, конечно, хорошие.
И вот оно случилось. Само собой. Соня улыбнулась, и я знал, что она улыбается мне. И я знал, что она знает, что я знаю.
Я почувствовал, как гулко заколотилось сердце, что прежде стучало размеренно и спокойно. Но магия длилась всего мгновение - Соня всегда хорошо умела контролировать свои чувства. И улыбку свою она спрятала также быстро, как и показала. И вот уже через секунду лицо ее в отражении зеркала вновь не выражало ни тени эмоций.
С тех пор прошло пять лет. Много чего произошло между мной и Соней, и в основном - не очень хорошего. Мы выросли и отдалились друг от друга. Но тот момент снится мне до сих пор, и каждый раз в своем сне я во всех красках переживаю те же самые чувства, что и тогда наяву.
Самое смешное и в то же время, пожалуй, грустное - что я вообще очень редко вижу сны. И уж тем более не припомню хотя бы еще одного сюжета, который в моих снах повторялся бы больше одного раза.
И всегда, после того, как мне вновь снится тот самый день, я просыпаюсь с острым чувством вины.