С Кирой и без нее

5.

15 сентября

Свое слово я сдержал и дорисовал портрет Киры. Второй из той сотни, что я ей пообещал.
Теперь она совсем уже не шла у меня из головы. Меня это, конечно, пугало - и в то же время я ровным счетом ничего не хотел с этим делать.
Не могло быть уже никаких сомнений, что я влюблен по уши.
Кира Воробьёва просто появилась в моей жизни ни с того ни с сего, и перевернула в ней все сверх на голову. И тогда я понял, что как раз до этого момента все на самом деле и было сверх на голову, а теперь, наконец, встало на свои места.
Про нас, конечно, уже начали шептаться - особенно про нашу недавнюю аудиенцию на подоконнике, которая ну никак не могла пройти незамеченной. С одной стороны, эти слухи тешили мое самолюбие - приятно, когда тебя сватают к самой красивой девочке школы. С другой, я не мог не думать о том, как на фоне всего этого себя чувствует Соня.
От того я нет-нет, да наблюдал за ней. Но Соня казалась совершенно холодной, как и всегда. Заглянуть под эту непроницаемую маску безразличия было непосильной задачей даже для меня, знавшего ее с раннего детства.
Остаток дня после того, как Кира уехала домой, показался мне истинной пыткой. Дело было даже не в том, что ее не было рядом, хотя и это тоже. В конце то концов, дома по вечерам я ведь как-то без нее управлялся - а иногда даже получалось совсем не думать о Кире несколько часов подряд. Нет, столь болезненным отсутствие Киры ощущалось от того, что ее не было там, где я уже привык ее видеть за эти две недели.
Мой взгляд во время уроков скользил по классу и не находил ее. На перемене я бродил по школьным коридорам, но не встречал ее.
Тогда я погружался в собственные мысли - и она была там.
Перед последним уроком мы с Сырником, как-то не сговариваясь, забрели в карман. Когда я туда зашел, Генрих уже сидел на своем излюбленном месте под "Воскрешением Лазаря". Впечатление было такое, будто он дремлет, уронив голову на грудь. Но я знал, что он делает так, когда очень крепко о чем-то задумался.
-Генрих, - тихо позвал я.
-Ау? - сразу отозвался он, впрочем, всё также не поднимая взгляда.
-Все хорошо?
-Все прекрасно. А что?
Тут он, наконец, поднял голову. Глаз его я в темноте, конечно, не видел.
-Можно я сяду? - решил спросить я. Неписаные правила, все-таки, порой бывают куда важнее писаных. Даже для двух лучших друзей.
-Тебе всегда можно.
Я сел на диван рядом с ним. С минуту мы молчали, и каждый думал о чем-то своем. У Сырника на душе явно было что-то тяжелое, о чем он не рассказывал - но я не спрашивал. Потому что если не рассказал сам, значит не хочет. А этого уже достаточно, чтобы не лезть человеку под кожу.
-Ты когда-нибудь влюблялся? - вдруг спросил он. Вопрос был странный - в первую очередь, потому что Сырник прекрасно знал, что да, влюблялся. Ровно две недели назад, и с тех пор вроде как ничего не поменялось. Потому я, рассудил, что вопрос носит сугубо риторический характер и нужен только, дабы подвести разговор к какой-то теме. К понятно какой теме.
Поэтому я не стал отвечать и оказался прав. Генрих заговорил сам.
-Есть одна девочка. Она учится с нами в одной школе, но на два класса младше. Беда в том, что она, наверное, даже не знает моего имени. А я лужицей расплываюсь каждый раз, когда вижу ее в коридоре. Понимаешь?
Понимал, конечно. Как не понимать?
-Мне просто хочется, чтобы она узнала, что я есть, - продолжил Сырник, - что я существую.
-Врешь, - с готовностью ответил я, - ты не этого хочешь.
-Для начала хотя бы этого.
-Ты хочешь моего совета? Хочешь, чтобы я сказал, что тебе нужно делать?
Раздался звонок на урок, но мы оба даже не шелохнулись.
-Хочу, - ответил Сырник, - а то все только я тебя науськиваю. Давай теперь ты помоги лучшему другу.
-Кто хоть она, для начала?
-Маша Ионова.
Если честно, раздавать советы по поводу отношений я никогда не умел. Но раз уж Сырник просил, стоило попытаться выдавить из себя хоть что-то. Хотя бы из чувства долга.
Поэтому я принялся неистово копаться в памяти, пытаясь припомнить, что это вообще за Маша такая. Имя было знакомое.
-Это та рыжая что ли? - наконец, произнес я.
Еслиправда она, то мне было решительно неясно, чего такого особенного в ней Сырник нашел.
-Да, рыжая, - с придыханием ответил Сынник. И тогда я понял, что все действительно серьезно.
Я озвучил свои мысли по поводу этой Маши. Но Генрих лишь степенно ответил:
-О вкусах не спорят.
-Еще как спорят, - отреагировал я, но больше ничего не сказал. Ну, любит Генрих эту Машу, ну что теперь делать?
-Знаешь, я всегда раздавал другим советы... Ну, что нужно делать, как себя вести, если хочешь кого-то очаровать, - сказал Сырник, - а когда пришла пора помочь самому себе, оказалось, что я совершенно безоружен.
-Я думаю, самый верный вариант - просто подойти и честно во всем признаться.
Генрих фыркнул.
-А что ж ты к своей Кире никак не подойдешь и не скажешь?
-Ну, во-первых, она не моя. А во-вторых, подойти-то я уже подошел. Просто пока не сказал. Но скажу. Обязательно.
Мы немного помолчали.
-И все-таки, подойти и сказать прямо - лучшее решение, - еще раз сказал я, - не нужно, конечно, сразу в ноги кидаться и замуж звать. Просто подойди, скажи, так и так. Пойдем в кино. Или в театр. Или в зоопарк.
-В какой зоопарк, дурень? Тогда может уже, сразу в цирк?
Я замолчал. И действительно, какой такой зоопарк? Почему именно зоопарк?
-Ну, веди куда хочешь. Главное - веди.
-А если она не захо...?
-Не помешаю?
На фоне дверного проема выделился чей-то высокий силуэт. Я прикусил язык. Не очень бы хотелось, чтобы кто-то посторонний слышал наш разговор.
Впрочем, едва приглядевшись, я понял, что утечка информации нам, мягко говоря, не грозит. Дело в том, что наше уединение нарушил Лазарь - самый тихий и нелюдимый парень из нашего класса. Я даже и не припомню, когда в последний раз видел, чтобы он хоть с кем-то общался.
-Ну вообще-то, Дим, немного помешаешь, - со вздохом сказал Сырник, - но проходи, садись, чего уж там.
-Что, тоже прогуливаешь? - спросил я. На самом деле, мне просто отчего-то стало интересно попробовать завязать с Лазаревым диалог. А вернее, даже посмотреть, поддержит ли он его или нет.
Но Лазарь только забился в самый дальний угол и коротко ответил:
-Прогуливаю.
И больше ничего не сказал.
У нас с Генрихом разговор тоже, само собой, сошел на нет. Я даже немного злился на него, что он пустил Лазаря в Карман.
Через пару минут мы с Сырником, не сговариваясь, поднялись и вышли в коридор, оставив Диму наедине со своей вечной меланхолией. Коридор был залит солнечным светом, словно расплавленным золотом. Школа к восьмому уроку почти полностью опустела, и тишина стояла такая, что можно было услышать, как поскрипывает паркет под кроссовками.
-Сегодня последний солнечный день, - сказал Генрих полушепотом, потому что не очень хотелось, чтобы кто-то обнаружил нас за столь праздным времяпрепровождением, - с завтрашнего дожди начинаются.
Мимо кабинета Кабановны, что располагался рядом с лестницей на второй этаж, мы прокрались на цыпочках. Из-за закрытой двери доносились хриплый кашель и клекот компьютерной клавиатуры. Завуч была еще на работе.
-Будут еще солнечные дни, - ответил я, когда мы уже начали подниматься, - потом. Но когда-нибудь будут.
-Будут, конечно, - согласился Генрих.
Актовый зал встретил нас стройными рядами пустых кресел. Я вдруг подумал, как странно выглядят вещи, лишенные своего привычного контекста. Стулья, на которых никто не сидит. Коридоры, по которым никто не ходит. Сцена, на которой никто не выступает. Что-то сиротливое и такое неприкаянное было во всем этом, что у меня вдруг защемило сердце.
Да уж, никогда прежде я не считал себя сентиментальным человеком.
Кисловатый запах доносился из столовой. За окном шумели машины, но толстые стены скрадывали их голоса, делая почти неслышными. Нашу школу строили еще до коммунистов, на деньги какого-то мецената. Тогда все делали, конечно, крайне основательно.
Сырник не без труда взобрался на сцену, видимо, из принципа проигнорировав расположенные в паре метров ступеньки. Развернулся лицом к пустому залу и, запрокинув голову к потолку, торжественно раскинул руки в стороны, будто артист, купащийся в лучах софитов.
Знаете, моя память порой работает очень причудливым образом. Иногда мозг будто "фотографирует" отдельные моменты - и потом, даже спустя долгие годы, я могу вытащить то или иное воспоминание из черепной коробки и повертеть его перед своим мысленным взором, словно помятую фотокарточку.
И тогда (а может, мне только кажется) я могу вспомнить все до мельчайших деталей. Как падал свет. Какого цвета были пуговицы на одежде у человека, попавшего в "кадр". И даже его черты лица, что время уже принялось беспощадно размывать, превращая в однородную обезличенную массу - даже их я вспоминаю в мельчайших деталях.
Именно таким я и запомнил Сырника. Актером, что купается в пока еще невидимых лучах славы. Этот образ теперь всегда всплывает в моей памяти, когда я думаю о нем.
За спиной Генриха во всю стену тянулась надпись, намалеванная гордыми красными буквами на белоснежной стене: "НАМ ПЕСНЯ И СТРОИТЬ И ЖИТЬ ПОМОГАЕТ". А еще я знал, что там, за шторкой кулис, стоит пианино. Если пройти еще несколько шагов - небольшая, едва заметная дверь в гардеробную. Помню, как в начальной школе играл во всяких детских спектаклях. Правда, пиком моей актерской карьеры оказалась роль Железного Дровосека в "Волшебнике Изумрудного Города". Больше подобного успеха я повторить уже не смог. Но мне было весело во всем этом участвовать. Даже не знаю, чего я забросил.
Нас с Генрихом, конечно, вполне могли спалить - но в ту секунду мнебыло все равно; да не очень то мы и прятались.
Я глянул на часы. Десять минут до конца урока.
Генрих принялся расхаживать по сцене взад-вперед.
-Как думаешь, - спросил он, нарушив долгое молчание, - Лазарь и в правду такой дединсайд или прикидывается?
-А зачем ему прикидываться?
-Как зачем? - удивился Сырник, - ради крутости.
-Не знаю. Знаю только, что он странный. Я за одиннадцать лет с ним разговаривал всего пять раз, считая сегодняшний. И то ты сам видел, что это был за диалог.
-А тебе лишь бы поиздеваться над человеком.
-Как хоть я над ним издевался?
-Заставлял разговаривать.
-Справедливо. Слушай, может быть, я скажу кощунственную вещь. Не знаю, из-за чего он там страдает и есть ли к тому объективные причины. Но мне кажется, что Лазарь сам немного наслаждается своим страданием. Он сделал его частью своей личности. Если Лазарь не страдает - то это уже не Лазарь.
-Но если посмотреть с другой стороны, может быть, эстетизировать свое страдание - это порой единственный возможный выход? – предположил Сырник.
Я уставился на Генриха, как баран на новые блестящие ворота. Иногда он вдруг ни с того ни с сего выдавал что-то такое, чего от него ну совсем не ждешь.
А он, между тем, скрылся за шторкой. Через секунду оттуда раздалась фортепианная нота, еще через две - грохот деревянной крышки и чертыхания.