С Кирой и без нее

6.

15-21 сентября

В понедельник Кира не пришла в школу, потому что заболела. Через час после уроков я уже стоял у дверей ее квартиры и нажимал на кнопку звонка.
Дверь открыла ее мама.
-Здравствуйте, - сказал я, - я Киру навестить. Она меня пригласила.
На самом деле, конечно, никто меня не приглашал - это я сам напросился. Но Ирине Геннадьевне этого знать было необязательно.
Квартира Воробьевых выглядела ровно так, как я того и ожидал - просторная и светлая, под завязку забитая чем-то, что мой неискушенный взгляд определил одним единым словом "антиквариат".
И в то же время, было в этом уюте что-то странное, как будто бы холодное и отчужденное. Напускное. Словно всем этим скоплением картин, деревянных фигурок, маленьких скульптур и прочего очаровательного хлама пытались заткнуть какую-то пустоту. Но эта пустота все равно выглядывала и, отвратительно улыбаясь, подмигивала из-за наспех расставленных декораций.
-Кира у нас любит по вечерам без куртки по улицам шляться, - сказала Ирина Геннадьевна, - а сейчас-то ведь уже не июль месяц на дворе. Вот и простудилась.
Кира лежала у себя в комнате под толстым слоем из нескольких одеял. Неукутанным оказалось только лицо, раскрасневшееся и пышущее жаром.
-Привет, - сказала она, садясь на кровати и тут же принимаясь кутаться в свои покрывала, - близко не подходи, заразишься. У меня тридцать восемь и семь.
Голос был хриплый и слабый, совсем незнакомый. Я вдруг почувствовал резкий укол жалости вперемешку с какой-то... нежностью? Да, это была именно она. Нежность. И с каждой секундой она нарастала, и нарастала, и нарастала, до тех пор пока мне не стало трудно дышать.
-Ты чего вся укутанная? - спросил я, аккуратно садясь на краешек кровати, - жарко же, наверное. Тем более, с такой температурой...
-Наоборот, меня знобит. И уж прости, я там под одеялками вся в исподнем.
-А... - обронил я. Мне вдруг стало до крайности неловко. И чего я, собственно, сюда приперся? Кто она мне? Вернее нет, не так. Кто для нее я? Черт, наверное, стоило ограничиться смской с пожеланием выздоровления. Но сейчас уже поздно.
На самом деле я, конечно, знал, зачем я сюда приперся.
Мне, видите ли, просто хотелось посмотреть на Киру. Если получится - даже перекинуться парой слов, но и просто посмотреть тоже было бы достаточно. Провести без взгляда ее зелёных глаз несколько дней подряд я бы теперь не смог, даже если бы собрал в кулак всю волю, что только у меня была.
Да я, если честно, и не очень-то хотел совершать над собой подобное издевательство.
-Я вот... дорисовал, - сказал я, вытаскивая из пакетика сложенный листочек бумаги и протягивая ей.
От меня не укрылось, как аккуратно и бережно Кира его взяла. Словно это был не просто листок бумаги, а какой-нибудь старинный архивный документ, что рисковал рассыпаться в прах от малейшего прикосновения.
Я внимательно следил за Кирой, словно прикованный взглядом к каждой из мельчайших черточек ее прекрасного лица. И, быть может, замечал в нем что-то, чего не было на самом деле. Выдавал желаемое за действительное, не знаю. Но, так или иначе, мне показалось, что, разглядывая рисунок, она едва заметно улыбнулась, и изумрудное сияние ее глаз стало чуточку ярче, чем всего несколько секунд назад.
Я даже затаил дыхание. Потом не без труда оторвался от процесса созерцания и принялся копаться в пакете с гостинцами.
-Ты как-то сказала, что любишь с фисташками... - сказал я, вытаскивая оттуда шоколадку.
Кира с энтузиазмом выхватила ее у меня из рук и тут же принялась хрустеть фольгой. Я обратил внимание, что с момента моего появления девушка заметно повеселела. Может быть, конечно, дело было не во мне, а в шоколадке с фисташками, но все же...
-Эфо офень пфиятно, - сказала она, отправив в рот сразу большой кусочище, - когда фто-то помнит о тебе такие мелофи...
-Ты хоть прожуй... Подавишься.
Я смотрел за тем, как она уплетает подаренную мной шоколадку. Впечатление было такое, словно изголодавшийся путник в пустыне набрел на оазис с дикими фруктами. В эту секунду Кира была такой милой и по-детски смешной, что у меня приятно защемило сердце. Казалось, что по венам у меня течет не кровь, а та самая нежность. Нежность. Нежность.
-Ты сейчас похожа на хомячка, - обронил я и тут же прикусил язык.
Но Кира совсем не обиделась. Наоборот, рассмеялась, прикрыв рот рукой. Все ее одеяла, конечно, уже давно сбились, открывая фрагменты оголенной кожи.
Прожевав, она отложила шоколадку в сторону и сказала:
-Ты очень красиво рисуешь.
-Я знаю, - не стал скромничать я.
-А почему художку бросил?
Я пожал плечами.
-Понял, что занимаюсь не настоящим искусством, а имитацией.
-В каком смысле?
-Тебе правда интересно? - спросил я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более ровно. Но в нем все равно послышалось что-то вроде робкой надежды.
-Конечно.
Уж не знаю, спрашивала ли она все это из вежливости, или нет. Хотелось верить, конечно, что нет.
-Ну вот твоя мама, к примеру. Ее картины - это настоящее искусство. Она не копирует мир таким какой он есть. Она рисует свой мир, что у нее внутри. То, как все внешнее преломляется в ее душе. Это ведь совсем другое. Просто рисовать, чтобы было похоже на то, что рисуешь - это, с моей точки зрения, не совсем про творчество.
Кира пожала плечами. Вновь натянула на себя несколько слоев одеяла. Мне почему-то стало грустно от того, что она это сделала - но я тут же сам устыдился этого чувства.
-Ну не знаю, - задумчиво произнесла девушка, - я, наоборот, всегда восхищалась мастерством. Тем, что дается долгими годами занятий. Тем, во что влито семь потов, понимаешь?
Где-то в сердце кольнуло. Я произнес:
-Того, что дано твоей матери, я не смог достичь и годами тренировок.

С тех пор я приходил к ней каждый день после уроков, до тех пор, пока она не выздоровела.
Было очень радостно наблюдать за тем, как Кире постепенно становится лучше. Мы болтали обо всем на свете, и я узнавал ее с каждой секундой все сильнее, и она все сильнее узнавала меня. Порой во время наших с ней разговоров я, расположив скетчбук на коленях, рисовал портреты. Конечно же, все это были портреты одной и той же девушки.
Шесть. К концу недели их было шесть той сотни, что я ей пообещал.
-Макс, скажи честно, - как-то раз спросила у меня Кира, - а почему ты ко мне ходишь?
Я почувствовал, как сердце замерло в груди. Этот диалог, конечно, назревал. И я должен был оказаться к нему морально готов. Должен был придумать, что ответить ей, если она задаст этот вопрос (а рано или поздно она бы его все равно задала).
И раз за разом я прокручивал в голове, что скажу ей, когда этот момент настанет. И как именно я это скажу, каким голосом, с какой интонацией - тоже. Все до мельчайших деталей. Гуляя по улицам или ворочаясь в кровати допоздна. Сидя на уроке или в темноте Кармана. Прокручивал и прокручивал. Прокручивал и прокручивал.
И вот теперь, когда момент истины настал, Кира просто взяла и перевернула все внутри меня вверх дном. Своим голосом, своим взглядом. И я понял, что все мои планы, все мои приготовления не стоили ровным счетом ничего.
А Кира ждала ответа.
-Мне... приятно проводить с тобой время, - наконец, произнес я.
-И всё?
-И всё.
"Слабак".
Я до рези в глазах вглядывался в ее лицо. Ловил каждое микроскопическое движение самого небольшого мускула. Больше всего я боялся увидеть в ее взгляде облегчение. Сразу скажу - его я там не увидел.
Кира пожала плечами и равнодушно произнесла:
-В таком случае, мне приятно это слышать.
И вечер потянулся как и прежде. Но что-то все же изменилось, и мы оба это чувствовали и понимали.
Когда я уходил, Кира вышла проводить меня до лифта. Обычно ходила только до двери и все, а тут вот надо же - до лифта. Наверное, я мог записать себе в актив эту крошечную победу.
Лифт долго отказывался приезжать. Мы стояли и молчали, и мне хотелось столько всего ей сказать, что казалось, будто и нескольких вечностей не хватит для этого. Но самое главное (да, самое главное) вполне можно было произнести на одном выдохе. Вот только для этого мне не хватало смелости. И так и не хватило в тот вечер.
Когда двери лифта, наконец, медленно поползли в стороны, Кира вдруг заглянула мне в глаза. Пристально, будто вглядываясь вдаль, стараясь заглянуть куда-то за горизонт. И произнесла тихо, едва шевеля губами:
-Что же творится в твоей голове?
Я так растерялся, что даже не сразу понял - вопрос адресован мне.
У меня мигом пересохло в горле. Да так сильно, что казалось, будто я до этого несколько дней брел по пустыне без единого глотка воды.
Я покачал головой, не зная, что сказать. Той самой головой, в которой бог знает, что творилось.
И как-то сами собой мои губы потянулись к ее губам. Я думал, что она отпрянет, отстранится - но нет. Напротив, Кира встала на цыпочки и тоже подалась вперед, и когда между нами осталось не больше пары сантиметров, и я почти ощутил вкус ее поцелуя...
Все оборвалось.
-Не надо, - сказала Кира, делая шаг назад.
Я легонько ударил себя по щеке, старательно делая вид, что только что просто был не в себе, а вот теперь-то, конечно, вернул контроль и что больше такого никогда не повторится.
-Прости, - тихо сказал я, - не знаю, что на меня нашло.
Кира резко замотала головой, словно пытаясь выкинуть из нее какую-то навязчивую мысль.которая ей очень мешала.
-Да. И ты меня прости, - сказала она, - я тоже не знаю... Прямо наваждение какое-то, ахах.
Смех вышел вымученным и неестественным.
Я повернулся к лифту, но тот уже успел уехать, пока мы безуспешно пытались полобызаться.
-Пойду по лестнице, - сказал я и кинул на Киру прощальный взгляд. Та выдавила из себя неловкую улыбку.
-Пока. Спасибо, что пришел. И обязательно приходи завтра.