С Кирой и без нее

Интерлюдия 10. Соня

15 октября

Конечно, Соня все понимала с самого начала. Уж кем-кем, а дурой она не была. Может, стоило бы ей быть даже чуть менее проницательной - жилось бы на белом свете куда легче. Ну тут уж какой уродилась.
Но все равно, когда Макс и Кира перестали скрывать свои чувства, и даже напротив - принялись активно их демонстрировать всему миру, Соня почувствовала, будто в груди у нее кто-то проделал внушительную такую дыру; и теперь через эту дыру задувал холодный северный ветер.
Как только звенел звонок с урока, она спешила прочь из класса. Все что угодно, лишь бы не видеть их вместе. Все что угодно, лишь бы спрятаться. Лишь бы не смотреть, как он держит ее за руку. Как он гладит ее волосы. Как она смеется с его шуток. Соня никогда не смеялась с его шуток, ей они всегда казались дурацкими. Может, в этом была ее ошибка? Может, нужно было смеяться?
И она принималась бродить по коридорам. Больше всего она ненавидела углы - потому что никогда не знаешь, что тебя ждет за очередным из них. Может, там стоят они и целуются. И ведь даже в Кармане не спрячешься - там всегда очень много счастливых влюбленных.
Но это все творилось у нее внутри. А снаружи Соня оставалось такой же, какой предпочитала быть всегда - холодной и непроницаемой. Она втайне гордилась этой своей способностью, пусть внешняя безэмоциональность и давалась ей без всяких усилий. Это был ее прирожденный навык. Если кто-то, например, гордится своей красотой, что тоже дана ему с рождения, и ради которой ему не пришлось и пальцем пошевелить - никто ведь не скажет, что он не имеет на это права.
В то же время, Соня понимала, что она одержима. Одержима даже не самим Максимом, хотя и это тоже, но и надеждой, что все еще можно спасти. Она выросла под папиныслова, лейтмотивом прошедшие через все ее детство: "Никогда и ни при каких условиях нельзя сдаваться. Даже если шансы совсем крошечные". Папа в прошлом был футболистом, потом - футбольным тренером. Но то, что прекрасно работало в спорте, будучи перенесенным на реальную жизнь, провоцировало лишь все новую и новую боль.
После школы она долго не шла домой. Вместо этого отправлялась "гулять", как она это называла. "Гуляние" заключалось в том, что Соня, зарывшись лицом в воротник куртки и заткнув уши наушниками, часами шагала в совершенно случайном направлении, при этом не особо обращая внимания на то, где она находится и куда идет. Она всегда ходила быстро - некоторые люди, наверное, с такой скоростью бегают. И только когда в парках зажигались фонари, и становилось совсем уж холодно, шла в направлении к дому.
Так было и в этот вечер. Соня бесшумно проскользнула в дверь квартиры и прислушалась. Из зала доносились звуки телевизора: крики комментатора, перемежаемые судейскими свистками и гулом трибун. Скинув обувь и пальто, она прошла к себе в комнату и села на край кровати, уставившись в стену.
Как бы Соня ни старалась, мысли ее раз за разом возвращались к одной и той же теме. Самым страшным было оставаться совершенно одной, как сейчас. На улице хоть были люди, пусть и чужие. А тут.... В такие мгновения на смену обычным размышлениям приходили визуальные образы - и это было еще в сотню раз больнее. Вот они обнимаются. Вот они целуются. Вот они... Стоп!
Соня несколько раз сжала и разжала кулаки. Посмотрела на свои бледные ладони, по которым, будто ручейки, струились линии жизни.
В какой момент все окончательно сломалось?
На самом деле она, разумеется, знала. Не стоило этого допускать. Ни в коем случае. Но и шансов не поддаться у нее тогда попросту не было.
"Все пройдет как сон ненастный...".
Она пододвинулась к прикроватному столику и открыла самый нижний ящик. Там было много всего разного, что уже, наверное, давно нужно было выкинуть. Про себя Соня предпочитала называть эти вещи "хламом", но, наверное, это был такой защитный механизм.
Вытащив из ящика многочисленные бумаги, многие из которых уже успели слегка пожелтеть от времени, она разложила их вокруг себя на кровати. Подумать только - и это все подарил ей он!
Чего здесь только не было! Записки со стихами, наивными и порой неуклюжими - но такими искренними, что дрожь пробирала. Портреты девочек, каждая из которых была подозрительно похожа на Соню. А еще какие-то заколки, сережки и прочее, и прочее, и прочее. На самом деле, для них обоих никогда не играло особой роли, что именно Макс ей приносил. Это мог быть хоть огрызок карандаша. Гораздо важнее был сам ритуал.
"Он, наверное, думает, что я все это выбросила, - подумала она, - хотя, на самом деле, пускай он лучше так и думает".
Какая-то гордость в ней все еще жила, и она сама удивлялась этому. Нельзя ведь совсем растечься в лужицу у него под ногами. Нельзя.
Среди карандашных набросков Соня отыскала тот, что ей всегда нравился больше других - только она бы никогда и никому в этом не призналась.
Среди всех остальных этот портрет был единственным, на котором Соня улыбалась. К тому же, цветовая гамма здесь тоже была необычной - к привычной монохромности Макс отчего-то решил добавить побольше ярких, насыщенных красок. Интересно, что творилось в его голове, когда он рисовал это? О чем он думал? Что чувствовал? Теперь ей, наверное, уже никогда не узнать.
Любил ли он ее хотя бы на протяжении нескольких мгновений своей жизни? Да что там, хотя бы одну секунду? И, что самое главное - готова ли она услышать правдивый ответ на этот вопрос?