С Кирой и без нее

11.

25 октября

Я рисовал шестнадцатый по счету портрет Киры Воробьевой, а она сидела за кухонным столом, подперев голову рукой и с улыбкой следила за тем, как я корпею над рисунком.
-Не двигайся, - в очередной раз сказал я, когда она потянулась почесать нос, - а то ничего не получится.
-Ну а если нос чешется?
-Терпи.
-Жестоко.
-Искусство требует жертв.
Если честно, мне и самому было не до бумаги с карандашами. В воздухе между нами очевидно витало что-то, и это был не дымок из кружек с горячим чаем. Вернее, и он тоже, но не только он.
И Кира, конечно, тоже это чувствовала. В конце-то концов, это ведь все была ее игра. Тогда мне казалось, что я и в правду могу что-то контролировать, но это было лишь следствием моей собственной наивности. На самом деле, у меня с первых секунд не было ни малейшего шанса. Сейчас я понимаю это со всей очевидностью.
Ко всему в жизни Кира Воробьева относилась как к увлекательной игре. И любовь не была исключением.
И поэтому в тот миг, когда она, изящно наплевав на все мои просьбы, подалась вперед и, перегнувшись через стол, прошептала:
-Поцелуй меня.
(и мы оба, конечно знали, что за этим последует).
я думал, что у меня все еще есть свобода воли. Шанс отказаться, хотя бы ей назло. Просто чтобы подразнить - других причин, более весомых, у меня все равно не было.
Конечно, я ошибался. Кира Воробьёва уже давно все просчитала наперед. Видите ли, у нее было смертоносное оружие - ее ангельская красота. И этим оружием она могла уколоть, словно шпагой. Проткнуть насквозь и оставить истекать кровью. Не со зла, нет. А просто потому что могла.
И я поцеловал ее. Неужели вы думаете, что хоть один мальчишка на моем месте поступил бы иначе? Хах.
Лишь секунд через пятнадцать, с трудом оторвавшись от ее губ, я хрипло произнес:
-Подожди. Я должен дорисовать...
Она склонила голову набок и улыбнулась так мягко и ласково, как могла только она одна, и сказала:
-Дурачок.
И добавила:
-Думаешь, мои родители так часто уезжают куда-то из города?
Я внимательно посмотрел на нее. Растянутая, футболка, небрежно забранные в пучок волосы, заспанные глаза. Да, она была сказочно красива именно по той причине, что это все ее не портило. У Киры Воробьевой была огромная фора, которой она всегда могла воспользоваться, при этом оставаясь недосягаемым миражом для всех парней, у которых имелся пульс.
И вот сейчас этот мираж был прямо передо мной, на расстоянии прикосновения, и мы были наедине. Я чувствовал себя счастливой мышью, что угодила в мышеловку, зато вдоволь наелась сыра.
Кира обогнула стол и встала за моей спиной, положила руки мне на плечи. Ее прикосновение жгло, и в то же время от него бросало в холод.
Я понимал, конечно, что будет дальше. Не дурак. И именно поэтому никуда не торопился. Зачем торопиться, если все уже предрешено?
-Я люблю тебя, - сказала Кира Воробьева.
У меня не было оснований ей не верить.

26 октября

Утром я проснулся раньше нее. Рассветные лучи робко царапали оконное стекло. Я лежал и думал о том, что вот, как хорошо, что сегодня воскресенье и никуда не надо.
Кира спала, как заколдованная. Я старался даже не дышать лишний раз - только бы ее не разбудить. Настолько редким и долгожданным чудом было то, что я видел прямо сейчас.
Больше всего она была похожа на уставшего зверька, что наконец-то добрался до своей норки, избежав встречи с хищниками, и получил возможность спокойно поспать. В холодном утреннем свете кожа ее была белоснежной, будто нетронутый лист бумаги.
В ту секунду и в правду можно было поверить, что она чиста, как тот самый лист.
Где-то через полчаса я все же набрался смелости, дабы вылезти из-под одеяла. Делал я это так аккуратно, словно пытался пересечь минное поле.
Когда все задуманное у меня, наконец, получилось, я бросил осторожный взгляд на Киру, словно бы ее мог разбудить даже сам этот взгляд. Но она по-прежнему мирно сопела в подушку. Тогда я развернулся и вышел в коридор. Принялся бродить по квартире. Благо, посмотреть здесь было на что.
Вот, к примеру, коллекция ангельских фигурок, которую мама Киры собирала больше двадцати лет - сейчас коллекция насчитывала уже несколько десятков штук, а маленькие ангелы толпились по всей квартире, выглядывая из шкафов и с затаенной гордостью взирая вниз с верхних полок стеллажей.
Я представил, как вся эта коллекция путешествует с Воробьевыми из квартиры в квартиру. Как их складывают в рюкзаки и чемоданы, чтобы вскоре опять вытащить и долго и планомерно расставлять, изо всех сил пытаясь создать подобие уюта в очередном жилище. Сколько переездов видели самые старшие из этих ангелочков?
Еще здесь были те самые картины Ирины Геннадьевны, в смысл которых Кира никак не могла врубиться. Два полотна висели в зале, еще одно - в родительской спальне, и одно - почему-то на кухне. Этот кухонный экземпляр привлек мое внимание даже больше остальных.
Небрежно присобаченное над холодильником, полотно это на первый взгляд можно было принять за обычную декоративную картинку. И не скажешь, что рисовала признанная художница.
Но это, конечно, только на первый. Лишь немного приглядевшись, ты бы сразу понял, что никто не стал бы вешать такие картины в своей квартире просто "для красоты". Такие страшные и мрачные картины. Вся цветовая гамма состояла сплошь из серых красок, лишь едва-едва отличимых друг от друга по оттенкам. И вот этот монохромный водоворот закручивался, закручивался, закручивался, словно бы стремясь поглотить, утащить в свое бесцветное нутро. Туда, где нет ничего. Только пустота и забвение.
Затаив дыхание, я смотрел на картину, не в силах отвести взгляда. Будто загипнотизированный какой-то изощренной зрительной иллюзией.
-Стремная картина, правда?
Я вздрогнул от неожиданности и обернулся на голос. Передо мной, кутаясь в белоснежный халат, стояла Кира Воробьева.
-Почему ты так считаешь? - спросил я. Не потому что был с ней не согласен, а потому что хотел услышать ее мысли на этот счет.
Она пожала плечами.
-Не знаю. Просто мне не по себе от нее. Я маме говорила, не надо эту жуть вешать на кухню, у меня от нее аппетит портится. А она все равно повесила. Ну, я уже привыкла, правда.
-Странно, что она не выставила ее на продажу. Думаю, многокто хотел бы купить этот шедевр, - сказал я и тут же подумал, что, наверное, звучу как напыщенный болван.
-У нее еще много точно таких же. Эту не выставила, другую выставила. Какая разница?
Я посмотрел сначала на Киру, потом на полотно, потом опять на Киру. Подумал, стоит ли озвучивать свои мысли или нет. И все-таки решил озвучить:
-Мне кажется, зря ты так к этому относишься. Если творчество - это процесс выражения внутреннего мира творца, то...
Я не договорил. Прикусил язык, осознав, что не смогу закончить начатую мысль так осторожно, как мне бы того хотелось.
-…то глядя на его произведения можно лучше понять то, что творится у него в душе? - закончила за меня Кира, - это ты хотел сказать?
-Именно это я и хотел сказать, - со вздохом признал я, - прости, что, возможно, залез не в свое дело.
Кира шагнула ко мне, положила руки мне на плечи. Сказала:
-Давай не будем обо всем этом. Обо всем, что грузит. У нас выходной - почему бы просто им не насладиться?
Я ласково щелкнул ее по носу, и она очень мило зажмурилась.