С Кирой и без нее

13.

12 ноября

В пятницу после уроков я, Кира и Сырник отправились в галерею - на картины с инсталляциями посмотреть и себя показать.
На самом деле, для меня этот поход был чем-то вроде небольшого личного вызова - ни Кира, ни Генрих современного искусства не понимали и терпеть его не могли. Я решил, что нужно непременно их заинтересовать.
-А это что за куча мусора? - с легкой насмешкой в голосе спросил Генрих.
Он стоял перед большой грудой шаров, судя по всему, алюминиевых, каждый диаметром чуть крупнее футбольного мяча. Шары были беспорядочно свалены друг на друга и все вместе образовывали довольно внушительную горку высотой больше человеческого роста.
-Не куча мусора, а инсталляция, - назидательным тоном прокомментировал я, - художника обидеть может каждый, ты попробуй потом не проснуться с ножиком для заточки карандашей где-нибудь под ребром.
Сырник хмыкнул и картинно заложил руки за спину.
-И в чем же, тогда, смысл этой твоей инсталляции?
-Сейчас прочитаем, - ответил я и шагнул было к табличке, на которой должно было содержаться подробное описание работы.
Но Сырник не дал мне прочитать дальше первого слова:
-Эээ, так и я могу, - сказал он, - а ты не подсматривая скажи, в чем смысл. Понимаешь, вот гляжу я на "Мишек в сосновом бору" и там сразу все понятно. И мишки, и бор, причем и в правду сосновый. Все, как и заявлено. И поэтому красиво. А тут...
-Ну, во-первых, не "Мишки в сосновом бору", а "Утро в сосновом бору". А во-вторых, по-твоему, чтобы было красиво, обязательно должно быть понятно?
-Ясен пень. А иначе какой смысл?
-А мне нравится, когда значение не угадывается с первого взгляда, - вдруг сказала Кира. И тут же поспешно добавила: - но вот это и в правду какая-то куча мусора.
Я пожал плечами.
-Вы оба ищите смысл. А может, и не нужно его искать?
Генрих фыркнул:
-А зачем тогда вообще все это нужно?
-Что "это"?
-Искусство. Вот это, допустим.
И он ткнул пальцем в "кучу мусора".
Я ответил:
-Может быть, и не должно быть никакого четкого смысла? Вот что хотел сказать Шишкин, когда писал "Утро в сосновом бору"? Он просто хотел передать красоту. Чтобы вызвать какие-то чувства у зрителя. Если произведение искусства заставило тебя что-то почувствовать - значит, оно уже не зря было создано. Пускай это даже не что-нибудь приятное - любая эмоция в принципе ценна по своей сути.
И я посмотрел на Киру, отчего-то вспомнив картины ее матери.
-Мне кажется, если произведение искусства хорошо выполнено - и я не только про технику, но и про те чувства, что оно способно вызвать - то и смысл в нем появится сам по себе, - добавил я. Потом вздохнул, посмотрел на инсталляцию и честно признал: - но это и в правду какая-то куча мусора. С другой стороны, мы же вот остановились и уже минут десять ее обсуждаем. И не только ее, но и искусство в целом. Значит, со своей задачей она справилась, хотя бы отчасти.
Ребята молчали. По лицу Сырника я видел, что он не очень-то вдохновился моей речью. А вот Кира о чем-то глубоко задумалась.
Мы пошли дальше. Вскоре я услышал голос Киры:
-Вау, смотрите!
Я проследил за направлением ее взгляда.
-Не знала, что мама тоже здесь выставляется, - сказала она и быстрым шагом подошла к заинтересовавшему ее полотну. Вернее даже, нескольким полотнам, на первый взгляд совершенно неотличимым друг от друга.
Конечно, кисть Ирины Воробьевой угадывалась сразу.
Все те же тусклые спиралевидные узоры, концентрическими кругами уходящие куда-то вдаль, словно в глубину монохромного космоса. И вновь меня поразило то, с какой маниакальной увлеченностью художница раз за разом воспроизводила один и тот же мотив. И не только потому что это хорошо продавалось - иначе она бы не стала вешать одну из таких картин над холодильником на кухне.
-Это мама твоя рисовала? - Сырник тоже заинтересовался.
Кира только кивнула, не отводя взгляда от полотен.
-Что ты здесь видишь? - вдруг спросила она, и я понял, что вопрос адресован именно мне.
-Пустоту, - честно ответил я, - и бесконечные попытки эту пустоту выразить.
Кира дернула плечом, словно ей неприятно было это слышать. Да что там, скорее всего, и в правду неприятно.
Но я продолжил:
-Эти цвета. Блеклые и словно выцветшие, они ведь использованы не случайно. И эта спираль, которая закручивается, словно водоворот... Я думаю, если бы одиночество можно было нарисовать, оно бы выглядело именно так.
-Ты правда так думаешь? - спросила она, будто бы от этого что-то зависело.
-Правда.
-Спасибо.
-За что?
-За то, что объяснил.
-Это лишь мое видение...
Я понял, что этими последними словами пытаюсь дать заднюю, и мне тут же стало неловко перед самим собой.

После выставки мы зашли в кафе. Кира выглядела какой-то подавленной и почти ничего не говорила, только мазюкала ложкой в тарелке с супом-пюре и смотрела перед собой невидящим взглядом. С одной стороны, я испытывал вину, прекрасно понимая, что виноват в ее печали. С другой, она ведь сама хотела услышать мое мнение.
Генрих уловил общую атмосферу и тоже молчал. Без его шуточек было как-то совсем уныло. Он бодро уплетал свою пасту, бросая короткие взгляды то на меня, то на Киру.
В конце концов, расправившись с блюдом, Сырник произнес:
-Я отойду в уборную. Черт знает, что случилось, но вам, похоже, очень нужно пообщаться наедине.
Я всегда очень ценил его за эту проницательность.
Когда он удалился, я произнес:
-Прости.
Кира подняла на меня удивлённый взгляд.
-За что?
-За то, что загрузил. Я же вижу. Не слепой все-таки.
Она пожала плечами.
-Ну, это же правда – то, что ты сказал. Ты просто открыл мне глаза на нее. Знаешь, все сразу стало таким очевидным, - она выпустила ложку из пальцев, и та звякнула о край тарелки, - я всегда думала - за чем она так гонится? Зачем эти постоянные переезды? Зачем эта бесконечная беготня? Что такого они вместе с отцом пытаются поменять, если все и без этого хорошо? А теперь вот я поняла.
Я молча слушал, прекрасно понимая: худшее, что я сейчас могу сделать - это ее перебить.
-Все это время она пыталась заполнить пустоту. Ту самую, которую рисовала. Каждый раз думала, что вот, на новом-то месте все точно будет по-другому. Только вот каждый раз, переезжая, она брала эту пустоту вместе с собой - как домашнего питомца, что тайком забрался в чемодан. И вновь все оказывалось по-прежнему. И мы снова срывались с места, как будто все дело было в пейзаже за окном и в том, какая планировка у очередной нашей квартиры.
Она замолчала.
-Ты ешь давай, - я кивнул на тарелку с супом, - остынет.
-Уже остыл.
Играла дурацкая веселая музыка.