С Кирой и без нее

Другие голоса. Лазарь

26 декабря

В году у Лазаря были два особенных дня, которые он не мог терпеть даже больше остальных: новый год и собственный день рождения.
С днем рождения все было просто - в последние пять или шесть лет праздник этот превратился для Лазаря в немое напоминание о собственном одиночестве. Поздравления были редкими и скупыми на искренность, а позже и вовсе сошли на нет. Да и распорядок дня ничем не отличался от будней - десять часов вечера, в которые, по маминым словам, он когда-то появился на свет, Лазарь встречал в компании своей темной комнаты и горящего во мраке экрана компьютера. Собственно, как и в любой другой день.
Но новый год был еще хуже.
В честь дня рождения Димы Лазарева город хотя бы не разукрашивали мерзкой праздничной мишурой. Не пускали в телеэфир пластмассовые шоу, полные пластмассового оптимизма и пластмассовых улыбок. Не приходилось видеть весь этот восторг, как наигранный, так и вполне искренний - Диму одинаково раздражало и то и другое. Иными словами, он чувствовал себя безнадежно лишним на этом празднике жизни. И ему хотелось убежать и спрятаться от ярких гирлянд и доносящегося изо всех динамиков голоса Фрэнка Синатры. В общем-то, именно это он и делал. И вновь вместе с ним были только его пустая спальня, и компьютерный монитор.
"Ты ведь наслаждаешься своими страданиями, - сказала ему как-то раз Марина и, наверное, была права, - прямо-таки упиваешься ими". Помнится, это случилось в одну из их последних ссор - где-то через пару недель она окончательно ушла от него.
Только вот Марина путала причину и следствие, а этого уже ей понять было, к сожалению, не под силу. Может быть, поэтому она и ушла. Если бы она поняла, она бы так никогда не сделала.
Но все было немного сложнее, чем Марина себе представляла.
Если бы у Димы был выбор между "страдать" и "не страдать", он бы, конечно, с радостью предпочел второе. Только вот выбора у него не было. И поэтому он выжимал из собственного положения все те немногочисленные краски и по-своему яркие оттенки, которые только мог выжать. Если быть счастливым не получается, если приходится страдать - то можно хотя бы делать это красиво. Найти в этом своеобразную эстетику. Получить удовольствие хотя бы от этого, раз уж ничто другое этого самого удовольствия тебе не приносит.
Тогда, в одну из их последних встреч, когда они ссорились у подъезда ее дома, он почти что сказал ей об этом. Почти что - ибо в последний момент губы предательски онемели, и он понял, что она все равно не поймёт. И что любое слово, которое он скажет - абсолютно любое! - сделает все только хуже.
И Дима промолчал. Марина тоже замолкла - будто бы весь тот огонь, что сжигал ее изнутри, заставляя говорить, говорить, говорить ужасные вещи, вдруг потух в одночасье. Она ждала, что он что-нибудь ей ответит, а он не отвечал.
Тогда черты ее лица заметно дрогнули, а в глазах отразилось страшное разочарование. А Дима смотрел на ее губы, и было так странно думать, что еще совсем недавно он целовал их. Теперь расстояние между ним и Мариной было таким большим, что казалось, и тысячи жизней не хватит, дабы преодолеть хотя бы сотую его часть.
Она молча развернулась и так же молча ушла.
Потом была еще одна встреча, а потом еще одна - последняя. С тех пор он больше ее не видел.
За пять дней до нового года Дима поднялся на крышу своего дома, как делал это почти каждый день на протяжении последних нескольких лет. Конечно, зимой находиться здесь было далеко не так приятно, как с мая по сентябрь - но и в этом тоже был свой шарм.
Небо было темным и беззвездным - в мегаполисе звезд не увидеть. Задувал ледяной ветер. Лазарь поежился и поплотнее запахнул воротник куртки.
"Фить-фить, фить-фить" - вдруг раздалось за спиной. Кто-то посвистывал болоньевыми штанами.
Собственно, Дима уже знал, кто именно. Не то чтобы в этой семиэтажке было полно людей, что любили зависать на крыше. Тем более, в такой холод.
-Опять ты! - услышал он недовольный голос Карины.
-Я тоже очень рад тебя видеть.
Фить-фить, фить-фить. Она встала рядом с ним. Лазарь бросил короткий взгляд на девушку.
-Если честно, я, надеялась, что буду здесь одна, - сказала она.
Он хмыкнул:
-Если честно, это место всегда было моим. А потом сюда стала наведываться ты.
Они немного помолчали. Ветер задувал все сильнее и сильнее, и Лазарь чувствовал, что щёки и губы у него онемели. Не простудиться бы.
-Я не уйду, - наконец, произнес он, прекрасно понимая, к чему Карина клонит своим многозначительным молчанием.
Карина, казалось, вся была соткана из тёмных оттенков разной степени градации. Коричневое кожаное пальто, черная шапка, из-под которой выбивались пряди еще более черных волос. Смуглая кожа. Только глаз ее он почти не видел, но прекрасно знал, что они тоже черные-черные, темнее беззвездного неба над Москвой.
Девушка пожала плечами и нарочито бесстрастным тоном произнесла:
-Ну и стой тогда.
-Ну и буду.
-Ну и стой. Только нечего на меня так пялиться.
Лазарь вдруг понял, что и в правду, наверное, смотрит на не дольше, чем следовало бы, и отвернулся.
-Я и не пялюсь.
-Пялишься.
Ее, кажется, забавляла эта бессмысленная вялая перепалка. Тогда он твердо решил, что будет хранить гробовое молчание и не поддаваться на дурацкие провокации.
И вдруг, неожиданно для самого себя, произнес:
-И что дальше?
Карина посмотрела на него. Ее чёрные глаза тонули в ночной темноте, и Дима, как ни старался, так и не смог разглядеть, что за эмоции выражал ее взгляд.
-Что ты имеешь в виду?
Лазарь пожал плечами. Он и сам знать не знал, что он имел в виду. Просто вопрос сорвался с онемевших губ раньше, чем он успел поймать его и удержать при себе.
-А дальше все будет только лучше, - вдруг сказала Карина, и Дима даже вздрогнул - столько в ее голосе было какого-то нездорового, и, что самое главное - неожиданного оптимизма. Похоже, Карина потихоньку сходила с ума. Если еще не сошла.
И буквально через секунду случилось то, от чего Лазарь лишь укрепился а своем мнении - он расслышал тихие всхлипывания, и даже не сразу понял, что это за звук и что он значит.
А когда понял, лишь тяжело вздохнул - он никогда не знал, как реагировать, когда рядом кому-то плохо, и, уж тем более, когда рядом кто-то плачет. Но и стоять и молчать, наверное, тоже было не очень красиво.
Поэтому он сказал:
-Давай спустимся и зайдем куда-нибудь, где потеплее. А то простынешь еще...
И тут же понял, как глупо и неуместно все это прозвучало, и до боли прикусил язык, тут же ощутив металлический привкус крови во рту.
Карине сейчас, очевидно, было глубоко наплевать, простынет она или нет. Она отвернулась и, кажется, пыталась сделать так, чтобы он не слышал ее всхлипываний - а значит, скорее всего, плач этот не был запланированной акцией.
-Карин... - тихо позвал он.
Всхлипывания прекратились. Она резко и с шумом втянула морозный воздух в легкие, и он подумал, что не дай бог, и в правду ведь простудится, и ответила:
-Пойдем.