С Кирой и без нее

Интерлюдия 18. Сырник

2 марта

Генрих ненавидел зиму, и наступления весны ждал как долгожданного избавления от снегов и морозов. Почему-то его сознание каждый год упорно рисовало одну и ту же картину: будто в первый же день марта все сугробы вдруг должны в одночасье растаять, а столбик термометра подскочить куда-то ближе к отметке в тридцать градусов. И, хоть сам Сырник прекрасно понимал невозможность подобного сценария, но всякий раз, просыпаясь утром первого марта и выглядывая в окно, испытывал сильнейшее разочарование из-за того, что ничегошеньки с прошлого дня, в сущности, не изменилось.
Но, тем не менее, зима осталась позади, и дальше должно было быть только лучше. Заветные тепло и сухость уже маячили где-то на горизонте, и давали надежду на свое скорое появление. Жизнь становилась чуточку приятнее - хотя бы потому что на календаре теперь была весна.
Так думал Генрих, сидя на уроке обществознания и слушая заунывный бубнеж учительницы. Мария Степановна вела уроки по одному и тому же строго выверенному сценарию. А именно: приходила в класс, садилась за учительский стол, открывала очередной параграф и принималась зачитывать его вслух, аки пономарь. Естественно, педагогический эффект от подобных занятий стремился к нулю, но в одиннадцатом "а" львиная доля учеников собиралась сдавать экзамены по техническому профилю, а те что нет - уже давно обвешались всевозможными репетиторами, так что всех все вполне устраивало.
Солнечные лучики приятно щекотали лицо, и он щурился, из последних стараясь не провалиться в сон. Порой Макс тыкал его ручкой в бок, и Генрих злился, хоть и понимал, что делается это с одной единственной благородной целью - не дать ему захрапеть прямо посреди урока.
В такие моменты, дабы вновь не провалиться в полудрему, Генрих принимался скользить взглядом по классной комнате, разглядывая одноклассников. У кого-то он мог видеть только затылки, но даже по затылкам можно было сделать довольно очевидные выводы о человеческой личности.
Вот, к примеру, выбритый почти под ноль череп Вадика Фарафонова, главного разбойника класса. Школа, в которой они учились, считалась довольно престижной, и Вадик в ней на фоне большинства прилежных школяров выглядел маргинальной белой вороной. Даром что, вроде как, из приличной семьи. Пока что все ограничивалось отобранием мелочи у младшеклассников и курением в туалете, но Сырник чуял - этот парень пойдет далеко.
А вот по-модному выбритый затылок Дани Колоскова. Интересно, сколько часов в месяц этот парень проводит в барбершопе и хватает ли ему времени на что-то еще? На Карину вот не хватило.
Кстати о Карине. Вот она, на первой парте, обернулась и рыскает быстрым маслянистым взглядом по помещению. Странная она стала какая-то. Дерганая. Может, расставание так на нее повлияло? Да вроде нет, вон как быстро с Лазарем сошлась. Кто бы мог подумать? Карина с Лазарем! Два совершенно не похожих друг на друга одиночества сошлись. Надо же.
И дружбу с Кирой тоже завела... С чего бы это? Вот и сейчас сидят вместе... Чем-то нехорошим пахло от всей происходящей движухи, и Сырник это очень четко ощущал. Какие-то тектонические плиты сдвигались и менялись местами, готовые при первом удобном случае столкнуться друг с другом - и это перед самым выпуском!
Словно прочитав его мысли, Карина вдруг остановила на нем взгляд и словно бы прожгла глазами. Генрих мужественно принял эту дуэль. Секунд десять они молча пялились друг на друга через весь класс, а потом Карина все-таки отвернулась.
Тогда Сырник продолжил вести наблюдение, на этот раз уже с чувством глубокого внутреннего удовлетворения от одержанной победы.
Новый парень Карины, как и всегда, торчал на последней парте. Рядом с ним сидела Соня. Генрих вдруг подумал, как хорошо они на самом деле смотрятся вместе. Дима и Соня очевиднейшим образом подходили друг другу - Сырник всегда так считал и удивлялся, почему больше никто не обращает на это внимания.
Нет, ну правда. Оба такие молчаливые, мрачные и нелюдимые. Как два волчонка. Впрочем, дальше сидения за одной партой их "общение" так и не зашло. Может быть, и к счастью.
Соня вдруг резко поднялась и вышла из класса - будто бы все это время читала его мысли и будто бы это ей, наконец, надоело. Генрих отрешенно проводил ее взглядом, после чего перевел взгляд на настенные часы и ужаснулся - от времени урока прошли только двадцать минут.
Впрочем, ещё через десять минут он нашел, чем, помимо разглядывания чужих затылков, можно заняться. Дело в том, что Соня в класс так и не вернулась. Если бы это был кто угодно другой, Генрих бы даже не обратил внимания на столь незначительное обстоятельство. Но Соня...
Он прекрасно знал, что с ней происходит - для этого даже не нужно было являться столь проницательным человеком, каким Генрих себя искренне считал. Хватило бы и обычного умения выстраивать простейшие логические цепочки. Соня любит Макса, Макс любит Киру. Финита ля комедия. Или, в данном случае, ля трагедия.
Больше того - Генрих даже знал, где Соню нужно искать.
Он, как мог незаметно, выскользнул из-за парты и тоже вышел в коридор. Посмотрел налево, посмотрел направо. В обоих направлениях коридор был совершенно пуст. Только доносились из спортивного зала звонкие мальчишеские крики и гулкие удары мячом о стену, порой перемежаемые строгими выпадами судейского свистка.
Сырник вдохнул пахнущий мелом и краской воздух, и пошел в Карман. Спустился по лестнице на первый этаж - это была мраморная лестница, парадная, как ее называли. Устланная красной дорожкой, пусть и немного затертой, но все же. Генрих отчего-то любил эту лестницу совершенно беззаботной любовью. Было в ней что-то торжественное, благородное.
Он представлял, как в день выпускного спустится по этой лестнице в последний раз. В красивом пиджаке, ведя за руку Машу Ионову. Она будет танцевать с ним, даже несмотря на то, что в этом году заканчивает только девятый - Генрих уже успел договориться об этом с Жабой. Так вот, ведя за руку Машу Ионову...
Они окажутся на первом этаже. Первый этаж в их школе всегда был куда красивее второго - наверное, как и в любой другой. Стены и пол здесь были выложены мрамором, а освещали его сразу несколько больших хрустальных люстр. Ну настоящий дворец, ничего не скажешь. Не то что второй - вечно облезлый и облупившийся. Генрих всегда жалел, что кабинет их одиннадцатого "а" находится там, а не здесь.
А про третий этаж и вообще говорить страшно. Туда обычно сгоняли «вэшек».
На проходной дремал охранник, оставив всю вверенную ему безопасность на попечение металлических рамок и турникетов.На столике рядом с ним работал небольшой пузатый телевизор - сквозь рябь помех показывали какой-то футбольный матч.
Свернув от проходной налево, можно было попасть в просторный коридор с высокими потолками и большими деревянными окнами, выходящими на школьный двор. Окна тянулись по левую руку, а по правую располагались классные комнаты. Из-за дверей доносились приглушённые звуки голосов, и звуки эти сливались в тихий сонный ансамбль. Можно было различить даже отдельные слова: "косинус", "реформация", "гражданское общество"...
Генриху было странно думать, что все это он видит и слышит последние месяцы, и что совсем скоро всего этого не будет. Не тоскливо, не печально, а именно странно. Как-то непривычно. И все-таки, еще немного тоскливо.
Соня и в правду была в Кармане. Это он понял еще до того, как глаза привыкли к темноте - по звуку дыхания. Когда проводишь с людьми так много времени уже одиннадцатый год подряд, ненароком запоминаешь такие совсем незначительные детали. Вроде звука шагов или вот, звука дыхания. Это ведь все у каждого свое, персональное. Как рисунки на подушечках пальцев.
Первым делом Сырник задал дежурный вопрос:
-Не помешаю?
И тут же сам напрягся. На этом все могло и закончится. Она скажет: "помешаешь" - и придется уйти. Он не мог не уйти в таком случае. Но и не спросить он тоже не мог.
Но, к его удивлению, Соня ответила:
-Проходи.
Ее голос был похож на опавшие листья в осеннем саду. На холод январского вечера. На отражение беззвездного неба в лужах после дождя.
И тогда он, против собственной воли, спросил:
-Ты уверена?
-Проходи, - вновь отозвалась Соня, будто бы где-то у нее внутри играла пластинка, и на пластинке этой было записано всего одно слово.
Генрих вошел в комнату и сел напротив Сони. Вдруг едва ли не впервые за все одиннадцать лет ощутил, какой же Карман все-таки тесный - едва различимые в темноте стены будто бы сдавили их, подталкивая друг к другу. Он бы хотел иметь возможность оказаться чуть дальше от Сони, но его коленки едва ли не царапали ее коленки.
"Может быть, зря я все это затеял?" - подумал Генрих. Доселе подобные сомнения его не посещали. Он совершенно точно знал, что именно хочет ей сказать, и даже раз за разом проговаривал эти слова про себя, пока шел сюда. А теперь вот засомневался.
Но и встать и уйти тоже, наверное, было глупо.
Соня ждала, что он что-нибудь скажет. Он едва мог видеть черты ее лица, но это ожидание чувствовалось в ее напряженном молчании, в этой затхлой, пахнущей пылью и сыростью тишине.
-Сонь...
-Чего?
-Я хотел поговорить. Давно.
-Про что?
Как будто она не знала, про что. Вернее, про кого.
-Про тебя и Максима, - он разгладил воображаемую складку на брюках.
-Это лишнее. Все эти разговоры. Они ни к чему.
Генрих прикусил губу. Черт возьми, и с чего он и в правду посчитал себя за психолога? Что подтолкнуло его хотя бы попытаться залезть другому человеку в душу? Наивное заблуждение, что, конечно, у него-то одного на всем свете как возьмут да как найдутся нужные слова, которые смогут помочь Соне. Потому что он-то, Генрих, разумеется, самый мудрый и прошаренный. Он-то знает как надо. Ему вдруг стало стыдно за собственную самонадеянность.
-Действительно, - произнес он, - лишнее. Но знаешь...
Он замолчал, ожидая, что Соня оборвет его. Но она молчала.
-Но знаешь, когда я сюда шел, я был уверен, что у меня, найдутся, нужные слова, чтобы тебе помо...
-Мне. Не надо. Помогать, - отчеканила Соня, и Генрих вздрогнул.
Едва ли не впервые в жизни в ее голосе он услышал злость. Не холодное безразличие, не глухое раздражение, а именно злость.
-Я прекрасно знаю все, что ты скажешь, - добавила она гораздо тише и спокойнее, - к чему все сведется? "Если любишь - отпусти" и прочая бесхребетная ересь?
Теперь в ее голос вернулась прежняя бесцветность, и от того грубость выражений, что Соня подбирала, становилась еще более выпуклой.
-Ну, вообще-то, нет, - ответил Генрих, вдруг ощутив какую-то спортивную злость.
-В таком случае, удиви.
-Я не буду убеждать тебя "отпустить", потому что я прекрасно понимаю, что это невозможно. По крайней мере, на данном этапе. Иначе ты бы сама это давно сделала. Говорить так было бы лицемерием с моей стороны и... неуважением к тебе и твоим чувством. Будто бы их можно так просто взять и придушить, да? Утопить, как котят в бочке с водой, - он печально усмехнулся, хоть и не был уверен, что она увидит его усмешку, - но ведь можно сменить угол зрения.
-И каким же образом? - судя по голосу, после этого монолога Соня немного смягчилась.
-Ты любишь его? - в лоб спросил Генрих, хотя прекрасно знал ответ. И она прекрасно знала, что он знает. Но Сырнику было важно, чтобы Соня произнесла это вслух.
-Да, - после долгой паузы ответила она. Выплюнула это слово из себя, будто застрявшую в горле кость, - и поверь, я все еще не ушла отсюда только потому, что мне жутко интересно, что ты такого скажешь.
-А еще потому что тебе хочется разнести меня в пух и прах, - улыбнувшись, добавил он, - все мои слова, что бы я там не собирался сказать.
-Как ты догадался?
-Это не так трудно сделать.
Соня тяжело вздохнула. Глаза Генриха, наконец, полностью привыкли к темноте, и теперь он мог довольно отчетливо видеть лицо девушки. Правда, он не знал, стоит ли радоваться этому обстоятельству.
-Ну так, разве тебе кто-то мешает? - произнес он.
Вновь повисла тяжелая пауза.
-Что ты имеешь в виду?
-Я говорю, разве тебе кто-то мешает его любить? - он слегка улыбнулся, - ну и люби, и радуйся жизни.
-Ты дурак? - наконец, отозвалась Соня, и Генриху вдруг стало до ужаса смешно. Столько неподдельного изумления вдруг послышалось в ее голосе, и он прыснул.
-Дурак, значит, - заключила Соня и уже поднялась на ноги, чтобы уйти, но Генрих выкинул вверх руку, призывая ее подождать.
-Хватит хрюкать, - холодно бросила Соня, но все же, остановилась.
-Прости, - ответил он. Приступ смеха прошел также быстро, как и начался, и теперь на смену ему пришло чувство неловкости, - я ни в коем случае не думал над тобой шутить или издеваться. Прости.
-То есть, ты это все еще и на полном серьезе задвигаешь, да?
Он внимательно посмотрел на нее и сказал:
-Да. И если тебе интересно, я и в правду верю в то, что говорю. Потому что был в похожей роли. Не в такой же, но в похожей. И это заставило меня... многое понять.
-Вот как... - Соня, кажется, окончательно взяла себя в руки. Голос ее вновь ничего не выражал. Можно было даже подумать, что ей просто стало скучно.
Их беседу прервал звонок на перемену. Генрих с удивлением осознал, что весь их разговор длится уже минут десять.
Дождавшись, пока трель отзвучит, он сказал:
-Это сейчас у нас с Машей все хорошо. Я бы даже сказал, прекрасно. Но, если бы... ну скажем, в октябре, мне кто-то сказал, что оно так будет... я бы вряд ли поверил. Я влюбился в нее давно, но долго не знал, как подступиться. А она ведь даже учится в другом классе. И видел я ее пару раз в день, если удавалосьвыгадать короткую встречу где-нибудь в коридоре или, проходя, бросить взгляд в классную комнату, где у нее шел урок. Представляешь, как мне не хватало... того, чтобы она просто была поблизости? Не важно, в какой роли. И я искал всякую, даже самую нелепую возможность оказаться рядом с ней хотя бы на несколько секунд. И, не буду врать, все это причиняло мне боль.
Он перевел дыхание. Прислушался, но вроде, никаких шагов пока в коридоре не раздавалось.
Генрих заговорил быстрее, потому что ему очень важно было договорить прежде, чем их кто-нибудь потревожит. В следующий раз, может, Соня и не станет его слушать. Да что там, скорее всего не станет.
-Но в какой-то момент я понял, что и это уже - большой подарок. В смысле, сама возможность любить. Пускай даже и исподтишка. Пускай даже я и вижу ее несколько раз в день, а она даже не знает, что я на нее смотрю. И когда я это осознал, жить мне стало намного легче.
Сырник замолчал, вполне удовлетворенный собственным красноречием.
-Так что же ты тогда не остановился на этом? - спросила Соня.
И вновь ни единого оттенка в голосе. Как ей это вообще удается? Генрих ненароком подумал, что, может быть, и сам бы хотел иметь такую суперспособность.
-Что же ты тогда начал с ней встречаться, если тебя все устраивало? Может быть, ты просто себя обманывал, а? Об этом ты не задумывался, Гера?
Гера. Его так тысячу лет никто не называл. У Сырника даже ёкнуло сердце, когда он услышал это забытое сокращение от собственного имени.
Соня ждала ответа. Даже сквозь темноту он чувствовал, как она прожигает его взглядом, хоть ее серые глаза и тонули во мраке.
-Потому что... появилась такая возможность. И я не стал от нее отказываться, - он пожал плечами.
-А может быть, было немного не так? Может быть, ты понимал, что обманываешь себя? - она говорила тихо и спокойно, почти шепотом, но лучше бы она, наверное, кричала, - может быть, тебе на самом деле было плохо? Хоть ты и пытался убедить себя в обратном. И в какой-то момент ты просто нашел в себе силы все поменять. Благо, у тебя была такая возможность. У меня ее нет.
Он ждал, что Соня добавит: "потому что тебя любят, в отличие от меня", но она этого не сказала. Хотя точно подразумевала нечто подобное.
-Но я думаю, Гера, лучше смотреть фактам в лицо, нежели заниматься самообманом и довольствоваться плюшками для бедных, - все та же ровная интонация, словно бы Соня читает по бумажке никак не относящийся к ней самой текст, а не говорит о собственных чувствах, - еще раз: да, мы с тобой были в похожих ситуациях. В итоге тебе повезло. Мне нет. И точка.
Она развернулась и ушла. Генрих остался наедине с собой. Он чувствовал, что щеки у него пылают, и в груди тоже горел какой-то ядовитый огонь, который нельзя было потушить ничем. Только дождаться, пока он не погаснет сам.