С Кирой и без нее

26.

30 мая

-Я в этом пиджаке, как деревянный, - сказал я, - не представляю, как еще и танцевать буду.
Кира Воробьева улыбнулась и заботливо поправила воротник моей рубашки.
-Волнуешься? - спросила она.
-Ну, есть немного, - слукавил я в ответ. На самом деле, меня едва ли не трясло от волнения, - а ты?
Она пожала плечами:
-А чего волноваться?
-Еще три урока, - сказал я, - и все... В смысле, вообще "все". Представляешь? Не думал, что буду об этом грустить.
-Это ты сейчас грустишь. А если бы тебе кто сказал, что вот, придется еще целый годик проучиться - ты бы вряд ли обрадовался.
-И то верно.
Это был очень странный день.
Странный хотя бы потому, насколько он был с виду обычным - если, конечно, не обращать внимания на праздничные наряды учеников. Но только они и выдавали в происходящем что-то, что выдергивало этот день из череды обычных будней. В остальном - всё как и всегда. Все те же уроки, те же разговоры на перемене, те же шутки и те же мысли. Даже я сам порой ловил сам себя на чем-то вроде: "вот завтра приду и..." или "через недельку...".
Только вот никакого "завтра" и никакого "через недельку" быть не могло уже по определению. И дело было даже не в конце очередного учебного года, за которым бы непременно последовал еще один. Нет, этот учебный год был последним. За ним была только неизвестность.
Я сидел за партой, ощущая ладонями нагретую солнцем поверхность столешницы, и думал о том, что никогда мне больше за этой партой сидеть не придется. Это было такое странное слово: "никогда". Казалось бы, ну что мне эта парта? Кусок фанеры с гвоздями. И все же вот это самое "никогда" вдруг придавало этому куску фанеру какое-то почти сакральное значение.
Взгляд мой скользил по классу. Сырник рядом со мной, отложив ручку и тетрадь, увлеченно рубился во что-то яркое и разноцветное на телефоне. Кира с Кариной, напротив, старательно записывали за учительницей, будто бы и в правду собирались потом все это учить. Лазарь изнывал в одиночестве на последней парте. Фарафонов, развернувшись полубоком, о чем-то болтал с позадисидящими Котовой и Фроловой. Котова при этом то и дело смущенно улыбалась, опускала глаза и краснела. Всё как и всегда. Только не как всегда. Потому что - в последний раз.
Больше всех, среди прочих, меня интересовала одна новая парочка. Славик и Соня. Раньше этих двоих вместе мне видеть как-то не доводилось. Нет, конечно, они должны были танцевать вместе на выпускном, вот только прежде мне казалось, что этими репетициями их общение и ограничивается. Теперь же они сидели за одной партой, и Славик то и дело наклонялся к ее уху и что-то говорил, видимо, очень смешное. И случалось чудо - иногда Соня улыбалась, а иногда - даже прыскала со смеху.

На большой перемене перед нашим последним школьным уроком мы с Кирой сели на подоконнике друг напротив друга, и я стал рисовать ее портрет. Как тогда, в самом начале учебного года, когда мы еще не знали, что влюблены друг в друга и до одури друг друга стеснялись.
Восемьдесят восьмой. Это был восемьдесят восьмой по счету портрет из ста. Мне нужно было наращивать темпы.
Я настолько погрузился в процесс рисования, что вздрогнул от неожиданности, услышав голос Киры.
-Вот и все, - сказала она.
Карандаш замер. Я поднял глаза.
-Да. Вот и все. Ты жалеешь об этом?
Она резко помотала головой.
-Нет. Не жалею. Просто... непривычно.
Да, это было именно то слово. Не "жалко". "Непривычно". В самом широком, глобальном смысле этого слова.
-Мне кажется, что, если задуматься, даже с целлофановым пакетом из-под конфет прощаться будет нелегко, - сказала Кира и усмехнулась. Плечи ее, облаченные в белый праздничный сарафан, при этом тоже вздрогнули.
-Поэтому, лучше не задумываться, - подхватил я, возвращаясь к рисунку.
-Нос поменьше сделай, - вдруг сказала Кира.
Я так и не понял, говорила ли она всерьез или нет.
-А насчет "не задумываться" - да, ты прав. Мы и не задумываемся. Ну, в обычной жизни. В этом и секрет того, чтобы прожить ее спокойно и счастливо. Но иногда, особенно, если тебя занесло в другой город... вот посидишь на какой-то скамеечке и думаешь: никогда больше я на этой скамеечке не посижу. Ни-ког-да. И черт бы ее побрал,ту скамейку. Ничем она не лучше других. Слишком жесткая, и спинка тоже неудобная и вообще. Но дело то не в этом. Вот это вот "ни-ког-да", - она вновь произнесла это по слогам, - оно все подсвечивает каким-то новым светом. Понимаешь?
Она ненадолго замолчала, после чего добавила:
-Но это только если задуматься. А мы обычно не задумываемся.
-Может быть, и хорошо, что не задумываемся, в таком случае. Иначе жить было бы тяжело и печально. Если с каждой скамейкой прощаться, как с частью самого себя.
-Я тебя люблю, Максим, - вдруг сказала она. Я снова поднял взгляд. Зеленые глаза Киры в падавшем через окно ярком солнечном свете блестели каким-то новым, магическим отблеском.
-Как же мне с тобой повезло... - тихо сказал я. Почему то не хотелось, чтобы эти мои слова услышал кто-то другой.
-Не повезло, - она улыбнулась, - а заслужил. Танцевать-то готов?
-Да фиг его знает...
-Тогда пошли.
-Куда?
-На генеральную репетицию.
Она вскочила на ноги, и, схватив меня за руку, потащила за собой. Мне оставалось только, подхватив скетчбук с карандашами, пойти следом за ней.
На улице было жарко и солнечно. Школьная площадка, на удивление, почти полностью пустовала. Кира вытащила меня на искусственный газон футбольного поля и, встав напротив, произнесла:
-С чего начинаем-то хоть помнишь?
Я фыркнул.
-Ну еще бы я этого не помнил...
-Отлично. Тогда начали.
Я положил рисовальные принадлежности на газон, и мы начали. Танцевать в парадной форме было еще тяжелее, чем в обычной одежде - будучи облаченным, в пиджак, брюки и рубашку, я и без того-то ощущал себя оловяным солдатиком, а еще и приходилось выдавать какие-то танцевальные движения. Впрочем, уже ко второй попытке получаться у меня стало значительно лучше, а с третьей я и вовсе втянулся и даже ощутил некую легкость, которую прежде в танце никогда не ощущал.
Кира улыбалась. Порой даже закрывала глаза, будто бы от удовольствия - хотя уж не знаю, какое такое удовольствие может доставить танец с железным дровосеком. Я не уставал поражаться, насколько непринужденно и легко у нее все получается. Каждый шаг, каждое движение - казалось, для Киры нет на свете ничего проще. Может быть, и в правду не было.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю - пожалуй,тогда, на площадке перед школой, рядом с Кирой, я был действительно счастлив. Больше, чем мог представить себе сам в ту секунду.
И, если бы какой-то добрый волшебник вдруг предложил мне на выбор возможность вернуться в любое, уже прожитое однажды, мгновение моей жизни - я бы вернулся именно туда. На изнывающее от жары футбольное поле под окнами школы. К Кире Воробьевой.