С любовью, Лиэрин

Глава 19

«Дорогой дневник.

Я уже давно не бралась за ручку. Сначала сил не было, а потом времени. Я все больше погружаюсь в книги, которые мне дал Теодор: изучаю партии, парламент. Нашла некоторые знакомые фамилии, отчего по коже бежали мурашки – неловко, когда знаешь людей, что носят эти фамилии, лично.

Иногда мне кажется, что я читаю вовсе не о политике, а о Теодоре. Каждая статья про его отца будто даёт мне подсказку: почему он такой, откуда в нём этот холод и упрямство. Но вместе с тем везде между строк видится искаженная усмешка Чарльза: его фамилия мелькает в списках депутатов, а он сам будто нарочно превращает каждую встречу в игру.

А еще я ловлю себя на странной мысли. Я вожу подушечками пальцев по шершавой бумаге, представляя, как моя фамилия пишется на странице этих книг. Моя история. Моя жизнь. Моё наследие.

Я понимаю, как нелепо это выглядит. Я всего-лишь школьница, которая конспектирует речи чужих людей. Но с каждой страницей я всё меньше думаю о том, чтобы понравиться отцу Тео. Я думаю о том, что сама не хочу прожить жизнь в тени, быть лишь чьей-то дочерью, чьей-то подругой. Я хочу, чтобы моё имя тоже осталось. Чтобы обо мне говорили, даже когда меня не станет...

С отцом мы не разговариваем с субботы. Я большую часть времени сижу в своей комнате, он тоже меня избегает – наверное, не хочет любоваться последствием своего удара. Я все еще злюсь на него, но понимаю, что отчасти виновата и сама. До сих пор перед сном прокручиваю то дерьмо, что сказала ему в сердцах, но, к сожалению, просить прощения у меня не хватает сил, да и он мог бы не вести себя как мудак.

И всё же смешно. Я думаю о наследии, о том, как моё имя будет значить что-то в книгах, а сейчас моё имя значат лишь счета из больницы и крики в нашей квартире. Может быть, я и правда слишком много воображаю. Но если не мечтать, то зачем тогда вообще жить?

Может, у меня будет когда-нибудь шанс все изменить?

С любовью, Лиэрин.

29.10.2015»

----

Стук в дверь заставил раньше времени захлопнуть массивный блокнот, так и не позволив выложить всё, что копилось в голове.

— Лиэрин, я могу войти? — низкий голос отца донёсся из-за двери. Девушка скользнула взглядом к окну: маловероятно, что он явился среди ночи просто поинтересоваться её самочувствием. Особенно после недели гробового молчания.

— Ну, войди, — произнесла она. Холодный нажим в голосе прозвучал чуждо даже для неё самой, и брови невольно дёрнулись вверх.

Люсьен вошёл и сел на край её кровати так, будто здесь всё ещё была его территория. Некоторое время молчал, изучая девушку: лицо, где тлела злость; разбитую губу; блокнот, который она так поспешно прижала ладонями.

— Сегодня звонили из больницы, — наконец сказал он. Голос сухой, будто констатация бухгалтерской справки, — Счёт за лечение почти закрыт.

Она резко подняла голову. Глаза расширились в смеси надежды и недоверия. Но прежде чем она успела что-то спросить, он продолжил, медленно, с паузами, будто бы иначе она не уловила главного:

— Часть средств поступила от частного лица. Р. Грэнтэм, кажется.

Фамилия будто отвесила ей еще одну пощечину, настолько реальную, что ранку на губе снова неприятно зажгло. Отец заметил, как побледнело ее лицо, и позволил себе тонкую улыбку, которая буквально кричала "смотри, я же говорил!".

— Вот и думай, Лиэрин, — он слегка подался вперёд, уперевшись ладонями в матрас — Есть люди, которые не бросаются словами, не кормят обещаниями. Они просто делают. А твой Теодор... он льёт тебе в уши красивые речи. Но когда приходит время платить – рядом оказывается совсем другой.

Она вскинула одну бровь, губы едва тронула кривая гримаска: не улыбка, скорее скептический изгиб, от которого уголки рта чуть поджались. Выражение получилось таким, будто она пытается переварить нелепость его слов и уже заранее их отвергает.

— Это все, что ты хотел сказать?

Люсьен не сразу ответил. Секунду сидел молча, и в этом молчании что-то дрогнуло: то ли воспоминание о том, как совсем недавно он потерял контроль, то ли страх, что дочь снова увидит его слабость.

— Ты слишком многого ждёшь, — произнёс он наконец, хрипловато, окончательно убивая в ней надежду на то, что он извинится, — Я сказал тебе факт. Счёт закрыт. Не тобой, не мной, а человеком, у которого фамилия всё ещё что-то значит. И прославилась она отнюдь не на скандалах.

— Значит, я помолюсь за эту фамилию сегодня перед сном, — съязвила рыжеволосая, обожжённая отсутствием вины в его словах, — А заодно и за тебя, papá. Чтобы когда-нибудь ты вернулся себе былую силу. Тогда, может, и извинюсь за все.

Он не ответил сразу. На скулах заходили жилы, пальцы сжались в кулак, будто он готов был снова сорваться. Но взгляд его скользнул по дочери, по её гордому, колкому выражению лица, и что-то в нём дрогнуло. Он знал, что она не сможет держать в этой ситуации язык за зубами, и понимал, что у него снова сорвет крышу.

Люсьен резко выдохнул, словно подавляя рвущийся наружу крик. Встал. Несколько секунд стоял к ней спиной, тяжело дыша, а потом так же резко пошёл к двери. Не сказал не слова, просто ушёл.

— Спокойной ночи, папа, — крикнула она ему в след и откинула блокнот, покоившийся под ладонями, в сторону.

Фамилия, прозвучавшая в его устах, не выходила из головы. Она будто пульсировала на языке, липла к губам, как кровь.

Чертов Чарльз. Ради чего он это сделал?

То он цепляется за образ её матери, лишь бы уколоть. Теперь его отец оплачивает лечение. Всё, что она думала о Чарльзе, рушилось с каждым новым его шагом.

Сначала он раздражал оскорблениями. Потом навязчивостью, этим отчаянным желанием доказать, что он не заносчивый ублюдок. Затем затих. Потом снова – звонки, звонки, звонки. Без ответа, но такие настойчивые, будто он дышит ей в затылок. Многочисленные сообщения с оскорблениями, которые плавно перетекали во что-то приторно-сладкое и шлифовались нейтральным.