С любовью, Лиэрин

Глава 21

Два месяца растянулись для Лиэрин вязко, будто дольше, чем нужно.

Ноябрь ушёл под дождями и серым небом: холодные утра в тесном автобусе, бесконечные контрольные, звонки из больницы и пустая квартира, где каждый шорох эхом отскакивал от стен. Отец приходил поздно, садился за стол с бокалом и молчал. Иногда задерживал на ней взгляд, словно собирался что-то сказать, но так и не решался. Лиэрин уже привыкла к этому сухому молчанию, к этому дому, который уже давно казался чужим. Отец был для нее фигурой скорее не близкой, а просто обязательной – он есть, он всё равно контролирует, но и она особо не нарушает негласные правила, поэтому их конфликты исчерпались, оставив после себя только тягучий след тишины.

Лиэрин всё чаще сидела за учебниками по праву и истории, заучивая страницы до одури, пока буквы не расплывались. Музыка же становилась пустой. Она пыталась играть, но слышала лишь чужие мелодии, чужие чувства, которые не имела права присвоить себе. Каждый звук звучал фальшиво, а собственные творения так и не сумели родиться из-под пальцев, намекая о том, что это – не её место. Музыка не даст того, чего она хочет: не даст признания, не даст громкого имени. Даже если Лиэрин удастся написать что-то самой, то это будет пресно, неинтересно, и утонет в огромном количестве тех произведений, что действительно заслуживают внимания. Музыка осталась как хобби, как должное, чтобы закончить школу. Она приносила стипендию, позволяла учиться среди тех, кто отдал огромные деньги ради места за этими партами. Но не более.

К декабрю школа преобразилась: на лестницах развесили мишуру, в столовой пахло корицей и печеньем, а младшие классы с визгом носились по коридорам, обсыпая всех блёстками. Все говорили о рождественском бале, обсуждали платья, партнёров, наряды. Лиэрин слышала обрывки разговоров, но чувствовала себя зрителем, будто эта жизнь идёт мимо.

С Тео всё выглядело так же, как раньше. Он снова сидел рядом, мог легко коснуться её, шепнуть что-то на уроке, улыбнуться коротко и тепло, подвезти до дома. Со стороны казалось, будто никакой ссоры и последующей тишины между ними не существовало. Но для Лиэрин эти прикосновения больше не согревали. Глубоко внутри, почти на бессознательном, сидел холодный ком: память о том, что он умеет исчезать, оставляя её в пустоте. Они больше не спорили, не повышали голос. Фролло позволяла ему объятия, были и поцелуи, но на этом все заканчивалось. После того разговора Лиэрин не могла заставить себя полностью открыть двери. Она могла смеяться с ним, идти рядом, быть "вместе", но не до конца. Каждый раз, когда Тео обнимал её, наклонялся за поцелуем, в глубине сознания, царапая, всплывала незваная мысль: он может уйти так же легко, он может изменить, он может сделать вид, что её не существует.

Чарльз тоже оставался где-то рядом. Не так навязчиво, как раньше; скорее расслабленно, будто позволял себе подождать. В школе он почти не подходил: иногда кидал колкость на перемене, иногда ловил её взгляд и ухмылялся, иногда неприятно разглядывал настолько долго, будто вырезая в собственной голове ее профиль, но не больше. Зато в телефоне он был стабилен, как будильник. Каждое утро и каждый вечер экран вспыхивал его сообщениями: то какая-то смешная картинка, то язвительный комментарий, то нарочито сладкое "сладких снов, куколка", от которого глаза непроизвольно закатывались. Иногда он вдруг приглашал куда-то, как ни в чём не бывало, и так же спокойно принимал отказ или молчание. Лиэрин уже перестала беситься до трясучки, потому что это стало чем-то вроде привычного фона.

Тео об этом не знал. Лиэрин не рассказывала: сама не понимала, то ли потому что не хотела лишних вопросов, то ли потому что в глубине души не хотела разрывать эту тонкую связь, пусть и сама себе не признавалась. Она ловила себя на том, что постоянное присутствие Чарльза в какой-то степени избавляло её от одиночества. Каждый раз, когда на экране всплывали уведомления с его сообщениями, девушка злилась, раздражалась, но всегда читала, периодически отвечала, и всё яснее понимала, что ему больше некому писать, кроме неё, что все свои эмоции Чарльз вываливает именно на неё. Возможно, иногда в голове всплывала мысль – "почему я так не умею?". Если слушает она, то почему Чарльз не может послушать в ответ?

В начале декабря мать наконец вернулась из больницы. С её приездом исчезла мёртвая тишина, в которой каждый удар ложки о стенку фарфоров чашкой звенел как выстрел. Появились шаги, мягкий скрип половиц, запах тушёных овощей и тихий голос, от которого Лиэрин уже успела отвыкнуть. Всё это вместе оказалось сильнее любых слов – дом снова стал домом, а не пустой коробкой, где каждый вечер напоминал о чьей-то вине. Даже отец изменился. Первое время он ходил мрачный, избегал встреч, но постепенно собрался с мыслями и сдался. В какой-то вечер, сидя напротив дочери за ужином, он наконец сказал то, чего Лиэрин не ждала услышать:

— Я был неправ.

Просто и сухо. Без оправданий и обещаний, но достаточно, чтобы воздух в комнате стал другим. Лиэрин смотрела на него и понимала: он говорил это не как человек, который хочет выпросить прощение, а как тот, кто наконец признал очевидное. Будто принял, что рано или поздно она сама сделает выбор, опираясь на собственные ошибки. Он больше не учил, больше не упрекал, а в его взгляде было нечто большее, чем просто осуждение за его выбор. На секунду в голове Лиэрин даже промелькнула мысль о том, что, может, отец тогда говорил правду.

***

Воскресное зимнее утро выдалось редким подарком: туманным и почти безмятежным. На стекле выступил тонкий узор из инея, словно кто-то нарисовал замысловатые ветви прямо холодными пальцами. Ветки деревьев за окном были покрыты тонкой ледяной коркой, и в редких лучах солнца они мерцали, будто хрусталь. Улица дышала влажным воздухом, асфальт блестел после ночного дождя, и каждый шаг прохожих отдавался звонким хрустом по тонкой корке льда.