С любовью, Лиэрин

Глава 26

Зеркало отражало Лиэрин так, словно перед ней стояла незнакомка. Платье открывало плечи: широкий вырез шёл ровной линией, обнажая ключицы и подчёркивая тонкую шею. Для Лиэрин это выглядело слишком смело, будто её выставили напоказ, лишив привычной защиты. Лиф сидел плотно, корсетной посадкой, вытягивая силуэт, и каждый вдох давался чуть тяжелее, словно плотная ткань заставляла держать осанку даже тогда, когда хотелось сгорбиться и спрятаться. Рукава начинались чуть ниже плеча, узкие по всей длине руки, и только у запястий расходились, переходя в полупрозрачные кружевные манжеты. Эти манжеты придавали движению мягкость, и Лиэрин казалось, что они скрывают её беспокойные пальцы, которые всё время норовили сжаться. Юбка была проще, чем у прочих бальных нарядов: лёгкая, без многослойного подклада, она свободно спадала вниз мягкими складками, лишь слегка расходясь книзу, чтобы не стеснять шаг. Юбка не кричала, не требовала внимания, словно шептала, что можно остаться собой, пусть и на маленькую часть.

Фролло поправила бант на спине, мельком взглянув в зеркало: чужая, слишком открытая сверху, но неожиданно органичная в этой лёгкой юбке. Будто кружевная ткань одновременно разоблачала и защищала её. Казалось, что платье рассказывает о уверенной, изысканной девушке; той, у кого не дрожат руки перед балом. Но чем дольше она смотрела, тем явственнее понимала – эта чужая в зеркале и есть она сама.

Она коснулась жемчужных нитей на лифе, и в груди неприятно сжалось. Все будут смотреть. Шептаться, сравнивать, искать повод усмехнуться. Перед глазами возникали девчонки с их глянцевыми улыбками и идеальными фото в соцсетях. Для них бал был сценой, возможность блеснуть. Для неё – испытание, на котором любая ошибка будет замечена.

Лиэрин знала, что рядом с Чарльзом внимание удвоится. Он сам по себе магнит для чужих глаз: уверенный, громкий, двигающийся так, будто ему принадлежит весь зал. А рядом с ним будет она. Не высокая, не яркая, не "из его круга". Слишком простая. И всё же… в памяти всплыло его упрямое "если бы ты мне не нравилась, я бы тебя никуда не позвал". Она тогда сказала какую-то глупость в ответ, сделала вид, что не восприняла всерьёз, не заострила внимания, но слова застряли в голове. Может быть, хоть на этот вечер он сумеет сделать так, что её собственные сомнения будут тише чужого смеха.

Но вместе с этим всплыло и другое – та самая чужая фотография с подписью "Рождественский бал с Теодором", которую она пыталась забыть. Мысль об этом кольнула сердце, будто игла под ноготь: он нашёл с кем идти, а она всё ещё чувствует, как в груди тянет пустота. Лиэрин зажмурилась, силясь вытеснить его образ, но он всё равно стоял в голове, будто проверяя её на прочность. Хватит. Сегодня не его день и не его право быть в её голове. Если он может идти дальше, значит, и она может. Лиэрин не нужно снова прожёвывать этот яд, когда впереди целый вечер, где придётся держать лицо.

Фролло снова подняла глаза на отражение и поправила платье. Оно всё ещё казалось чужим, слишком красивым для неё самой, но в этом был и шанс. Если уж придётся играть роль, то пусть хотя бы попробует поверить, что на несколько часов способна быть не "той самой пианисткой", а кем-то другим.

С улицы послышалась серия коротких сигналов – чужая машина у дома дала о себе знать. Лиэрин вздрогнула, будто этот звук окончательно оторвал её от зеркала и всех сомнений. Она поспешно накинула на плечи белую шаль, чтобы спрятать дрожь, сунула ноги в туфли на каблуке, схватила маленькую сумочку и поспешила вниз, чтобы Чарльз не успел распугать всех соседей.

— Мам, я пошла! — крикнула вглубь дома, не дожидаясь ответа.

На улице влажный холод сразу обнял её, остудив горячие щеки. Шаль слегка съехала с плеча, обнажив ключицу, и Лиэрин поспешно поправила её, чувствуя себя неуклюже. Машина стояла у тротуара, красная и дерзкая на фоне серого района. Дверца со стороны водителя приоткрылась, и Чарльз вывалился наружу. Он облокотился на крышу плечом, глубоко утопил руки в карманах и вцепился глазами в рыжеволосую. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз, снова вверх – и Лиэрин не уловила в нём знакомой насмешки.

Он тихо присвистнул, качнув головой, будто собираясь что-то сказать, но замялся. И лишь спустя секунду на губах появилась ухмылка, слишком поспешная, будто прикрывающая что-то другое.

— Ну что, куколка… придётся признать, что всё то, что я скидывал тебе – полное дерьмо.

Сегодня Чарльз выглядел иначе, чем в обычные школьные дни. Вместо привычного серого костюма на нём был глубокий тёмно-синий, почти чёрный при слабом свете, с лёгким блеском ткани. Белая рубашка сидела без единой складки, ворот идеально выглажен. На шее – тёмная бархатная бабочка, узел которой был слишком правильным, чтобы он завязал её сам. Волосы тоже казались чуть более аккуратно уложенными, чем обычно, будто он на редкость позволил кому-то из взрослых вмешаться в свой вид. На пальце, вместо привычных колец, блеснул единственный перстень с гербом семьи, который он почти никогда не надевал в школу. Он выглядел так, будто сошёл с рекламного плаката. Слишком собранный и безупречный.

И всё же именно в этом несоответствии крылась опасность. Чем совершеннее была картинка, тем сильнее било током внутри. Сердце колотилось оттого, что он мог быть чужим, но ухмылка, появившаяся на губах, разрушала этот образ. Она возвращала ей старого Чарльза – самодовольного, живого, раздражающе настоящего. И от этого, к ужасу Лиэрин, становилось только труднее выдохнуть спокойно.

— Забавно. Вроде ты на каблуках, а всё равно осталась малышкой, — Чарльз не унимался, продолжая жадно рассматривать спутницу.

Щёки Лиэрин мгновенно обожгло. Слова были сказаны так, будто он издевается, подчёркивая её недостатки. Она прижала шаль к плечам, пытаясь защититься. Но он в этот момент смотрел так, что все её догадки рушились: глаза светились почти открытым удовольствием, и в ней ему явно виделось что-то привлекательное.