С любовью, Пенни

Глава 6

Первое, что приходит в голову – «Пощади» Шона Мендеса. Лучше бы я выбрала что-нибудь быстрое, зажигательное и вполне себе в духе Грэма: раскатистый рэпчик, горячие латиноамериканские мелодии или легкий рок. Но в голове упрямо крутится то, что заедало в плеере пару дней назад. И я пою, пытаясь не обращать внимания на то, как странно смотрит на меня Монтгомери.

Этот идиот не собрался же влюбляться?

Сколько себя помню, петь я любила едва ли не меньше, чем обниматься. На всех детских праздниках, после ужина, во время визитов гостей и даже когда мне было весело, грустно или скучно – неизменно подтягивание белых гольфов, разглаживание юбочки, залезание на стул и звонкое пение на радость окружающим. Не помню, кто первый посоветовал родителям обратить внимания на «явный талант», но они отдали меня учиться игре на гитаре, а после не возражали простив вступления в хоровой кружок. Это было хобби, приносившее самые теплые эмоции. И если в группе поддержки я могла давать волю амбициям, напористо двигаясь к вершине пирамиды, то в хоровой становилась сама собой. Наша учительница всегда прислушивалась ко всем желаниям и замечаниям, позволяла самостоятельно разбирать репертуар, да и темы занятий давала на выбор. Единственное, что было не так с этим хоровым кружком, так это то, что Джейми в его ряды затащить я не смогла.

Среди нас были те, кто едва мог пропеть рождественскую песенку или «Сияй, маленькая звездочка», но этот аргумент на него не действовал. Как и все оставшиеся. В конце концов я просто смирилась с тем, что Джейми ограничивался ожиданием у дверей и ролью моего главного зрителя. Когда я пыталась писать песни самостоятельно, именно он был тем, кто мягко меня осадил, посоветовав не лезть в это гиблое дело. На всех отборочных он сидел ближе к проходу, не отводя глаз и даря мне пионы после выступления. Может, его и достал хоровой кружок, но он никогда не сказал ничего против.

А я находила в нем то, что не могла сказать словами.

Вот и сейчас, наигрывая тоскливо-надрывную мелодию, я будто прощалась с абстрактными отношениями. Отпускала все те потаенные обиды и вымаливала прощение.

Грэм, стало быть, выступал в роли исповедника. И он молчал, когда я закончила, оборвав последний аккорд.

- Я бы ехал всю ночь, чтобы оказаться рядом с тобой, детка, - тихо выдыхает цитатой Монтгомери. Небось, считает это очаровательным и романтичным. Или что там в его голове происходит?

- Ты обещал отстать, - напоминаю я, и уголки его губ кривятся.

- Я и не приставал.

Закатываю глаза и впихиваю ему в руки гитару изо всех сил. Грэм покачивается, но и не думает никуда свалить.

- Ну что ты привязался ко мне, а? – скорее риторически спрашиваю я у соленой воды, но он решает ответить.

- Ты забавная, - пожимает он плечами. – Зажатая, слишком много думающая педантичная зануда…

- Это почти одно и то же!

- … но с тобой весело, когда ты перестаешь так сильно сжимать булки.

- Фу! – я недоуменно качаю головой, заправляю за ухо выбившийся локон и понимаю, что сижу с крепко сжатыми ногами последние несколько минут. И это отчего-то вызывает улыбку, а не очередную волну раздражения. Меня даже пробивает на смех, но я сдерживаюсь. Еще чего не хватало, чтобы этот нахал решил, что умеет говорить что-то путнее. Или что мне нравится проводить с ним время.

- Ты в курсе, что ничего не потеряешь, если дашь мне шанс? – вкрадчиво спрашивает он, отставляя в сторону гитару. Я кошусь из-под опущенных ресниц на то, как он складывает руки в замок и поглаживает свои пальцы. Но он прав, терять мне не чего. Все, что можно было, исчезло под воздействием водки и клюквенного сока в ночь нашей встречи.

- Ты как «Грязный Джо», - сравниваю я это недоразумение с жирнющим бургером, в состав которого входят одни канцерогены и прочие вредные жиры. Отвратительное блюдо, от которого тащились мальчишки из футбольной команды. В нем калорий, наверное, как в моем недельном рационе, а запах и видок и того хуже.

- Зато вкусный.

- Не знаю, - пожимаю я плечами на свою голову.

- Что?! Ты никогда его не пробовала? – он вскакивает, как ужаленный, и тащит меня за руку, заставляя покинуть насиженное местечко. Я вяло протестую. Не то что бы мне хотелось провести с ним время…

«Хотелось»

… просто я слишком добрая и милая, чтобы не уметь давать вторые шансы. Или какие там? Особенно, когда жалостливо просят. Тем более, что я ему обязана за автомобильное путешествие.

Грэм отпускает мою руку сразу же, как только понимает, что никуда я не сбегу. Хватает гитару и идет в сторону центральных улочек, замедляя шаг под удобный для меня темп. Я благодарна ему за то, что он просто идет и курит, не отпуская никаких шуточек, не хватая меня за руку и не отвешивая комментарии по поводу моего сарафана или красной помады. В Голуэй действительно куда прохладнее, чем в Дублине, но в этот раз я прекрасно знала, на что рассчитывать, и теперь прячу замерзающие руки в карманах бомбера. Монтгомери, похоже, приспосабливается куда лучше меня и явно не мерзнет в какой-то дурацкой голубой рубашечке с короткими рукавами. И кто так одевается вообще?

Он приводит меня в местечко, спрятавшееся за красной дверью без вывески. Внутри оказывается какой-то старый амбар или фабрика, переделанная под очередной бар. Да уж, тянет его в такие местечки. Я кошусь на стенки и нахожу чертов дартс, но все протесты отметаются сразу же после того, как подают голос местные музыканты. Квартет, включающий скрипку, наигрывает какие-то ирландские мелодии – на душе сразу становится как-то легко.

- Сомневаюсь, что тут будет этот твой бургер, - разглядываю я бумажное меню, оформленное под старую газету.

- А тут и не будет. Две порции ребрышек и две пинты красного Мерфи, - заявляет Грэм и подмигивает официантке прежде, чем я успеваю хоть что-то сказать. Ребрышки?! Я сто лет назад отказалась от поедания свинины, жирной и совершенно безвкусной. Уж лучше бы «Грязный Джо», куриные крылья или паста Карбонара, чем это. Да даже кусок сливочного масла будет не так ужасен, как ребрышки!