С наступлением ночи

Глава 1

День, когда я познакомилась с Джорджем, был одним из худших в моей жизни. Не самым худшим: самый страшный случился тремя неделями раньше, когда мама и Ральф погибли в автомобильной катастрофе на Сансет-бульваре.

Наверное, газеты тогда, как обычно, вышли с громкими заголовками — они снимались в популярных фильмах, — но мне было слишком мало лет, всего девять, и была слишком несчастна, чтобы обращать на это внимание. Ральф был моим отчимом, а не родным отцом — родного отца я тогда почти не помнила, — но он был добрый, весёлый, звал меня всякими смешными прозвищами вроде «маков цветочек» и постоянно водил куда-нибудь развлекаться. А мама была мамой: прекрасной, непредсказуемой, незаменимой.

Мы прожили в Лос-Анджелесе три года. О прежней жизни в Англии я помнила немного. И всё же, хотя мне нравились калифорнийская жара, наш большой белый дом в испанском стиле и приветливые, простые американские дети, я, кажется, всё равно чувствовала себя где-то в глубине души чужой — иностранкой, англичанкой, не до конца принадлежащей этому миру. Но мама всегда была рядом: её тёплый, чуть насмешливый голос, волосы цвета красноватого мёда, её неотразимая уверенность в том, что жизнь прекрасна. Она была для меня надёжной опорой... до того дня, как в её кабриолет врезался грузовик с неисправными тормозами, до того полуденного телефонного звонка, который разом выбил опору из-под всей моей жизни.

Я до сих пор могу ясно представить Санчи, нашу домработницу: она смотрела на меня круглыми от потрясения глазами, одновременно говорила и слушала трубку; помню лица соседей, которые услышали местные новости и пришли к нам с жутковато-усердным сочувствием, шепча друг другу слова, вовсе не предназначенные для моих ушей.

— Бедная крошка, на всём континенте ни одной родной души. Кто же теперь о ней позаботится?

Тогда я была слишком оглушена случившимся и не могла поверить в происходящее, чтобы вслушиваться. Но позже эти слова вернулись и ещё долго не давали мне покоя.

Какая-то миссис ван Хеффин, жившая дальше по улице, взяла меня к себе на пару дней. Среди её шумной, оживлённой семьи я существовала как во сне, почти не замечая ни барбекю, ни пикников, ни поездок в парки развлечений, которые они с добротой устраивали, надеясь меня отвлечь.

Потом мою дальнейшую судьбу устроили очень просто, в сущности: родной отец прислал из Англии телеграмму, меня посадили на самолёт под присмотр пожилой супружеской пары, летевшей в Лондон, — и началась моя новая жизнь.

Позже я слышала, как они говорили, что полёт выдался тряским, но я ничего не замечала и ни о чём не тревожилась. Мистер и миссис Стрейнджуэйз явно не привыкли иметь дело с детьми; после нескольких вопросов о том, как я себя чувствую, на которые я отвечала сдавленным бормотанием, они, весьма разумно, оставили меня в покое.

Передо мной ставили еду и снова уносили. Я примеряла спасательный жилет, застёгивала и расстёгивала ремень безопасности, когда мне велели, — всё это время почти не сознавая, что происходит вокруг. Я могла думать только о том, что мама умерла; что я больше никогда её не увижу, никогда не возьму её тёплую руку, не поцелую на ночь, не буду смотреть, как она одевается к приёму, и не услышу её чудесного, звонкого, золотого смеха — того искрящегося, счастливого смеха, из-за которого её и прозвали Физз.

— Физз, ты готова, дорогая? — кричал Ральф снизу. — Пора шевелиться, а то опоздаем на премьеру.

— Я только пожелаю Мэгги спокойной ночи и сразу спущусь, — отвечала она и снова обнимала меня, пока мы проходили наш вечерний ритуал:

— Спи крепко! Сладких снов!

— И тебе!

— И тебе!

— И тебе — и побольше.

Но теперь этих снов уже не будет много. Их не будет вовсе. Никогда.

Сквозь туман горя я смутно думала об отце. Я не видела его четыре года — почти половину своей жизни. В памяти он оставался каким-то расплывчатым: седые волосы, серое усталое лицо, человек, который казался гораздо старше мамы. Дома он почти не бывал; насколько я помнила, большую часть времени он воевал на Корейской войне, а когда возвращался, давали понять: тревожить его нельзя.

— Тише, не шуми, — говорила мама. — Ты расстроишь отца. Он нездоров.

— А почему он нездоров? Что с ним?

— Он был в лагере для военнопленных. Там его морили голодом. Поэтому нам нельзя шуметь и докучать ему: он очень устал и болен.

Может быть, маме самой было так же трудно привыкнуть к этому, как и мне? Больше об отце я почти ничего не помнила. Наверное, вскоре после этого мама увезла меня в Америку, и там я узнала, что Ральф станет моим отчимом.

С холодком тревоги я думала: узнаю ли я отца, когда увижу? Обрадуется ли он мне? Чем он вообще занимается? И ещё одна мысль, куда более неприятная: а вдруг он снова женился? Я уже начиталась сказок и историй про злых мачех и прекрасно понимала, чем это может обернуться.

Потом я провалилась в беспокойный сон.

В лондонский аэровокзал мы прибыли в девять вечера. Мне было холодно и дурно; внутри всё дрожало, пока я смотрела на спешащих мимо людей. Ни один из них не был похож на того отца, которого я смутно помнила. Никто не обращал на меня внимания, никому до меня не было дела.

А вдруг он не приедет за мной?
А вдруг я ему вовсе не нужна?
Может, он сердился, когда мама ушла от него и увезла меня?
Может, он скучал по ней так же мучительно, как я скучала по ней сейчас?

Такая мысль пришла мне в голову впервые.

Потом из толпы отделилась женщина и решительно направилась к нам. Я уставилась на неё, всей душой надеясь, что ей нужны не мы, что она свернёт куда-нибудь в сторону или пройдёт мимо. Но она остановилась.

Это была маленькая, худая, седая женщина с острым лицом и холодными, неприветливыми глазами. Волосы под блестящей чёрной соломенной шляпкой были стянуты в пучок. На ней был серый костюм: странный длинный двубортный жакет, давно вышедший из моды, и юбка до середины икр. Туфли — чёрные, практичные, на шнурках. У ворота белой шёлковой блузки была приколота золотая булавка. Губы она крепко сжала, а оглядывая меня с головы до ног, нахмурилась. Я заметила у неё на подбородке родинку, из которой торчали три или четыре волоска.