С ней надо что-то делать

Глава 23

И вот, как с ним говорить о серьёзных вещах?

Конта насупилась. На «кошачьи лапках» прокралась к двери. Замо́к был внушительным но простецким: один поворот здоровенного ключа, и дверь распахнута. Телохранительница блунской принцессы достала слухача прямо-таки каратистским ударом ноги. Какой-то лохматый шкет, охнув, отлетел и грохнулся спиной на пол.

– Нанташ, – выскочив из ванной, опознала баловника Отти. – Меньшой сынок Амаш-хада.

К чести пацана, тот и не думал ныть. Не без труда поднялся и уставился на обидчицу грозным взглядом. Который подкрепил сжатыми кулаками и обнажившимися над откляченной губой клыками.

– Врагу не сдаётся наш гордый Варяг, – под нос пропела Инга, оттеснив от двери подругу. – Ну, и как ты объяснишь свою неприличную выходку?

– А чего? – шмыгнув, ещё больше набычился мальчишка.

Кстати, весьма симпатичный. Лицо, конечно, грубовато – на человеческий вкус. Но дети везде дети. И у всех вызывают три стойких калейдоскопических желания: потискать, поддать под зад, послать подальше.

– Вообще-то твой отец запретил меня домогаться, – усмехнувшись, напомнила Инга.

– А я не жених, – махом нашёлся смышлёный пацан. – И вовсе не домогаюсь. Хотя ты ничего, – окинул он невесту братьев оценивающим взглядом.

– И почему ты не спишь? – вмешалась Конта строгим менторским голосом воспиталки пионерского лагеря, у которой в сончас стоит на ушах вся мальчишечья спальня. – Ночь на дворе.

– А вы, почему не спите? – попытался перенять инициативу Нанташ Амашевич. – То тихо сидели. Я уж думал, будто спите. А то снова расходились. Зачем-то Науша убили. Хотя, правильно убили, – оценил он, видимо, кончину лазутчика-факрюпа. – Говно был мужик. А Бабуш хороший. Его убивать не вздумайте.

– Передай своему Бабушу, – с ласковой угрозой в голосе предупредила Конта. – Будет за нами шпионить, я с него шкуру сдеру.

– Хватит пугать ребёнка! – тоном королевской непререкаемости потребовала Инга.

– Я не ребёнок! – тотчас возмутился Нанташ.

И, судя по всему, собирался обосновать своё громкое заявление. Жаль не успел: любопытно было бы послушать. Вряд ли устами младенца истина глаголет лишь на планете Земля. Наверняка это общевселенское явление.

– А, если не ребёнок, что тут делаешь? – выступил из-за угла коридора Рамеш Златоуст.

– Так, ты же сам…, – в недоумении выпучился на брата мальчишка.

– Марш отсюда! – гаркнул на него Рамеш.

Инга с Контой переглянулись. Его шагов они обе не слышали. Значит, стоял за углом и подгадывал с выходом. Подговорил речистый Златоуст младшего братишку, чтобы тот заставил гостей отпереть дверь. И сам тут, как тут. Вроде бы случайно. А там слово за слово и…

– А ты убирайся вместе с ним! – прорычала валькирия.

Затолкала охраняемое царское тело в гостиную и хлопнула дверью.

– Какой подлец, – прошипела Конта, лязгнув замком.

– И это просто замечательно, – подмигнула ей Инга. – Подлецы, как и простодушные мерзавцы, не проявляют себя выборочно. Они подлецы во всеми и всегда.

– Иди уже в ванную, – отмахнулась подруга, направившись к кушетке.

Остаток ночи прошёл спокойно. Во всяком случае, до предрассветных сумерек. Приход которых Инга мельком заметила в окне, проснувшись от свалившегося на неё неба. Горячего, тяжело дышащего и татуированного.

– С ума сошёл, – с трудом выдохнула страдалица, придавленная своей полоумной реальностью..

И машинально запустила пальцы в его растрёпанную шевелюру, которая своими лохмами лезла в лицо. Ожидаемого шквала поцелуев не последовало. Губы застряли где-то за ухом, испуская знойное дыхание. Эк раскочегарился – подумалось Инге не без лакомого самолюбивого удовольствия.

Как бы там ни было, чувствовать себя желанной – это такая штука, которую не затмит ничто. Что бы там не плели пропагандисты великих завоеваний женских свобод. Свобода от мечты быть желанной – это либо юродство, либо новокаин для саднящей от одиночества женской души. Уж она-то помнит, каково оно саднит. Врагу не пожелаешь.

– Ты же соскучилась, – верный себе, нашёл Босх самые нужные слова.

Хоть стой, хоть падай. Если не знать этого кощуна, можно его сразу расстрелять. А, если не относиться к его выходкам философски – то есть со здоровым погифизмом – в конце концов, сама застрелишься.

– Соскучилась, – Инга решила за благо просто подтвердить факт, ласкаясь к паразиту.

Сегодня тот был непривычно тих и нежен. Никаких неистовств и бури чувств. Босх не пытался утопить её в океане безумствующего пламени и прочих чрезмерностей. Он будто напряжённо прислушивался к ощущениям своей женщины, заранее не веря в услышанное.

Инга же твёрдо стояла на прежних позициях: как бы не чудил, лишь бы мне было хорошо. А ей было умопомрачительно хорошо. Как-то незаметно и ненапряжно в её ощущения закрался подрывник-диверсант: она впервые осознала, что это действительно её мужчина. Тот самый, которого ни с кем не перепутать. И, если сменять на кого-то другого, после вечно будешь сравнивать сменщика с ним.