С Новым годом! Или Измена в подарок

Глава 2

Первой меня увидела Алина.

Она несла поднос с бокалами, смеясь чему-то, перебрасываясь колкостями с высоким седым мужчиной, и ее улыбка, такая же безупречная, как и ее платье, застыла, а затем медленно сползла с лица.

Она побледнела, словно увидела призрак. Ее глаза, широко раскрывшись, метнулись куда-то вглубь дома, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж, потом снова ко мне и в них читалось такое отчаянное, жгучее сочувствие, что у меня внутри все оборвалось, похолодело и превратилось в ком ледяной пыли.

Ноги стали ватными и непослушными. Музыка и гул голосов внезапно отдалились, превратились в глухой, пульсирующий шум в ушах.

Я, как во сне, как сквозь плотную воду, двинулась туда, куда смотрела Алина.

К лестнице.

Она попыталась меня остановить, говорила мне что-то, натянуто улыбаясь. Но я не слышала ее. Я шла по лестнице словно под гипнозом.

А когда поднялась… Из-за закрытой двери одной из комнат второго этажа доносился громкий, истеричный, почти визгливый смех.

И его голос.

Знакомый, любимый баритон Максима, который обычно звучал так уверенно и спокойно. Но сейчас он звучал иначе – громко, пьяно, развязно, с такими пошлыми интонациями, которых я никогда у него не слышала.

Дверь в гостевую спальню – огромную, с большой кроватью, была даже не заперта.

Среди смятых простыней и разбросанных подушек лежал мой муж. Максим.

И Карина. Его молодая стажерка, которую он как-то раз за обедом назвал «глупым, легкомысленным ребенком».

Они были раздеты, растрепаны, пьяны и сияли той пошлой, самодовольной радостью, которая не оставляла места сомнениям в том, что здесь происходило.

На прикроватной тумбочке стояли их бокалы, на полу, рядом с ее красным платьем, валялось алое кружевное белье.

Максим обернулся на мой тихий, застывший в горле стон. Я даже не поняла, что я издала этот жалобный звук раненого животного.

Его глаза, сиявшие секунду назад самодовольным весельем, округлились от неожиданности. В них вспыхнул панический ужас, мгновенно сменившийся злостью.
– Наташа?! – выдохнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту. Он резко отстранил от себя Карину, которая тут же натянула на себя край покрывала, смотря на меня с глупым, испуганным любопытством. – Ты… Что ты здесь делаешь?! Ты же должна быть на работе!

Это прозвучало как обвинение.

Как крик: «Ты все испортила! Ты вломилась сюда, куда тебя не звали! Ты виновата!» В его глазах не было ни капли раскаяния, ни стыда – лишь шок, злость и желание, чтобы я исчезла.

Я не помню, как развернулась и побежала.

Я мчалась через холл, расталкивая гостей, не видя их лиц, не слыша их удивленных возгласов. Я рванула на улицу, врываясь в ледяную, обжигающую вечернюю мглу.

Слезы текли по моему лицу, размазывая тушь, смешиваясь с кружащимся в воздухе снегом.

Я бежала, не видя дороги, спотыкаясь о бордюры, чувствуя, как каблуки вязнут в снегу. За мной никто не побежал. Ни он, ни его друзья.

Мир продолжил веселиться, не заметив, как в нем только что разбилось мое сердце.

Машинально, на каком-то запредельном автомате, я открыла дверь первой же попавшейся машины. Пожилой водитель в старой дубленке с нахохлившимся воротником смотрел вперед, ожидая следующего клиента.
– Куда? – равнодушно спросил он, косясь на мое вечернее платье, на мои заплаканные, дикие глаза, на снег, таявший на моих оголенных плечах.

Я всхлипнула, пытаясь вытереть лицо, и судорожно, почти беззвучно проговорила:
– В «Оазис»… Дом престарелых «Оазис»… на улице Сосновой…
Ехать было больше некуда.

Не домой – в тот холод, туда, где пахло им и его предательством.

Не к родителям – чтобы пугать их своим видом и расстраивать окончанием своего брака. Не к подругам – чтобы рыдать и слышать сочувственные вздохи. Пока я была не готова ко всему этому.

Только туда.

Только к тишине, к стерильным запахам, к людям, которые не осудят.

Туда, где время текло медленно и мудро, стирая в порошок всю боль.

Работа.

Единственное место, где моя боль никому не интересна и где от меня ждут не истерик, а простых, понятных действий: налить воды, поправить подушку, сказать доброе слово. Где меня ценят не за то, чья я жена, а за то, какая я медсестра и человек.

Машина тронулась, и я смотрела на уплывающие за стеклом огни города, на счастливые пары с нарядными пакетами спешащими домой, торопящимися успеть отметить праздник в компании близких... Казалось, весь мир ликует и только я абсолютно несчастна в эту ночь.

В горле стоял ком, но я сжала кулаки и заставила себя не рыдать. Я должна была держаться. Хотя бы до порога.

«Оазис» встретил меня знакомым запахом антисептика и лекарств. Тишина здесь была особенной, наполненной ровным дыханием спящих, скрипом пола под ногами дежурной, тихим голосом из телевизора в общей гостинной. Анна Ивановна подняла на меня глаза из-за журнала и ахнула.

– Наташенька? Родная моя! Что с тобой? – Она вскочила, и ее круглое, доброе лицо исказилось беспокойством. Она подошла ко мне, не дожидаясь ответа, и обняла – крепко, по-матерински, так, что пахнуло чем-то родным, пирогом и запахом мыла.

И вот тут я сдалась.

Все мои обещания держаться рассыпались в прах.

Я просто уткнулась лицом в ее плечо и зарыдала – тихо, безнадежно, позволяя слезам размазывать тушь по ее халату.

– Всё, всё, я поняла, ничего не говори, – зашептала она, гладя меня по спине. – Сволочь. Я всегда знала, что он не стоит тебя. Ну ничего, ничего, выдохни. Все будет хорошо.

Она не стала допрашивать, не требовала подробностей. Ее молчаливая поддержка была дороже любых слов. Она просто отвела меня в комнату отдыха, где тихо работал большой телевизор и был накрыт небольшой стол.

– Может сходишь умоешься? А потом сядем, отметим наступающий Новый Год. Все наладится, вот увидишь.

Я послушалась.