С разводом, дорогая! Снег между нами

Глава 10. «Бедный папа!»

Часы подбирались к полуночи, и квартира выглядела именно так, как положено выглядеть квартире в эту новогоднюю ночь.

Стол был накрыт по-людски: оливье стояло в стеклянной миске с запотевшими стенками, крабовый салат был аккуратно разложен, нарезка выстроилась ровными рядами, кожура от мандаринов уже копилась на блюдце, газировка для детей ждала своего часа, холодная и закрытая, как обещание, которое никто давать толком не собирался.

Я сидела за столом и смотрела на всё, как через толстое грязное стекло.

Вот мои руки накладывали детям по порции оливье. Вот я наливала в их бокалы детский игристый сок. Движения были точными, выверенными годами ритуала. Руки сами помнили, куда тянуться, а мозг отключился где-то в промозглом паркинге, когда дверца такси захлопнулась с глухим звуком.

Внутри было пусто. Тело ватное, лицо натянутое, как маска, которую забыли снять после спектакля. В голове крутилась сцена супермаркета, заевшая, липкая, как реклама, от которой мутило. Я старалась отодвинуть её подальше, но она возвращалась снова и снова, с теми же деталями, тем же светом и ощущением унижения.

Гирлянда на ёлке мигала разноцветными огоньками, иногда слишком ярко, словно подмигивала с издёвкой.

Раз-два, синий-жёлтый-красный...

Это мерцание било прямо в глаза и виски, словно стучалось в закрытую наглухо дверь. Оно хотело напомнить о волшебстве, но во мне не было места волшебству. Только холодный, удушающий вакуум из тоски и пустоты. Он заполнял живот, грудную клетку, глотку, вытесняя воздух. Я дышала мелко и поверхностно, боясь, что глубокий вдох сорвёт с места хрупкое равновесие, и я просто закричу.

Телевизор фоном орал новогодний концерт, и кто-то в блёстках пел про любовь и надежду. Ведущие визжали «с наступающим» с таким энтузиазмом, что зубы сводило. Я ловила себя на желании выключить звук, просто чтобы стало тихо. Совсем тихо. Но дети создавали ещё больше шума, веселясь над какой-то шуткой по другому каналу, который они сами включили на ноуте.

Их смех был таким живым, звонким, острым... Он резал меня на куски.

Я смотрела на их лица – на Катю, такую уже взрослую, с её серьёзными глазами, которые сейчас светились совсем по-детски. На Серёжу, щёки которого от возбуждения порозовели, как у ангелочка с открытки.

Они были моим всем. Единственной причиной, по которой я ещё держалась вертикально, сжимала вилку и пыталась жевать этот пресный кусок праздничной индейки, что лип к нёбу.

– Мам, а когда откроем подарки? – нетерпеливо дёрнул меня за рукав Серёжа. Его пальцы были тёплыми и липкими от сока.

– После салата, как договаривались, – услышала я свой собственный голос, словно со стороны.

Он звучал ровно и нормально, как в тысячу других новогодних вечеров. Только внутри у этого голоса был металлический привкус.

– А можно, я открою уже сейчас? Ну ма-а-ам! – заканючил он, строя щенячьи глазки.

– Пусть открывает, – вступилась Катя, которой тоже не терпелось увидеть свои подарки. – А то он сейчас салат в себя впихнёт и подавится. Я помогу ему распаковать!

Я кивнула. Просто кивнула, потому что больше не было сил сопротивляться, играть в дисциплину.

– Хорошо.

Они сорвались с мест и побежали к ёлке.

Под ней лежали те самые коробки, большие и глянцевые, в дорогой дизайнерской бумаге с серебряными лентами. Курьер привёз их ещё днём. Я просто взяла и подписала квитанцию, даже не глядя, а потом задвинула под ёлку, этот символ семейного счастья.

Теперь они лежали там, как трофеи. Как взятка. Как откуп.

Воздух в комнате казался густым, тяжёлым и пропитанным фальшью, когда я смотрела на эти подарки. А дети светились от восторга, буквально захлебываясь счастьем.

Катя, моя четырнадцатилетняя красавица, с горящими глазами разрывала упаковочную бумагу с очередного подарка. Хруст. Шелест. Треск. Каждый звук отдавался во мне, как удар молотка по стеклу. Бумага летела в стороны, и она ахала, прижимая к груди упаковку с мерчем какого-то своего любимого айдола. Я даже имени его толком запомнить не успела. Корейского, кажется. Или китайского. А, да какая разница...

– Мам! Мам, смотри! Это же лимитированная коллекция! Её вообще достать невозможно было!

Голос её зазвенел от счастья.

Она потянулась к следующей коробке – а там были наушники. Дорогие. Те, о которых она мечтала полгода, показывая мне картинки в телефоне и намекая. Потом сертификат в какой-то магазин косметики. Косметичка, набитая баночками и тюбиками популярного бренда, который Катя листала в соцсетях часами, и ещё десяток мелочей – всё, что она упоминала в разговорах и лайкала в соцсетях.

Все её желания за год. В одной куче. Щедро, с размахом, без экономии.

Откупные.

Дочка поднимала каждую вещь, показывая мне, и я кивала, выдавливая из себя что‑то вроде «Вау, круто!», но голос звучал фальшиво, словно из динамика чужого телефона.

Сережа, мой восьмилетний сорванец, тоже уже успел вскрыть половину своих коробок и теперь вне себя от восторга размахивал коробкой с конструктором.

– Мама! Это же тот самый! Ты помнишь, я тебе показывал? С дополнительными модулями и той штукой, которая светится!